Когда она раздвинула шторы, взгляду открылась дорога, забитая машинами. Чэа потянулась и пошла в ванную.

На обнажённую кожу мягко легло утреннее солнце. Войдя в ванную, она долго стояла под горячей водой.

Потом почему-то заинтересовалась тем, какие тут есть роскошные принадлежности, и, осмотрев полочки, выбрала красивое по цвету средство для ванны.

Это была соль с засушенными цветками, которые назывались «баттерфляй пи».

Лепестки почти фиолетового цвета распускались в горячей воде, окрашивая её в голубовато-лазурный оттенок. Сев на край ванны, Чэа медленно размешивала воду, отдававшую синим с отливом в васильковый.

Течение двигалось, будто его тянуло магнитом.

— Думала, будет синий...

Она вздохнула с лёгкой досадой и опустилась в воду, подтянув колени.

Пока она лежала в горячей воде, незаметно оттаяла. По телу разлилась усталость, что до сих пор оставалась внутри.

Причину она не знала, но Чэа заранее чувствовала: прощание будет таким. Чжу Сынён никогда не стал бы закатывать шумную, показную сцену.

Если уж расставаться, то именно так — спокойно. Как будто начинается обычный день. Исчезнуть без следа — вот чего она от него ожидала.

Когда вода остыла, она вышла из ванной и заметила на столе записку. В ней были четыре цифры, а рядом лежала кредитная карта. Простая, без каких-либо узоров — та самая, которой Сынён пользовался весь день накануне.

Он говорил, что её нельзя отследить? И просил позволить ему поиграть в «папика».

[Обязательно поешь. За тобой заедут. Я скоро.]

Да. Чжу Сынён не сказал «прощай». Он сказал — «я скоро». Значит, нужно ждать.

Среди коллег попадались учителя, которым приходилось жить вдали от семьи — от мужа или детей — из-за перевода на новое место. Иногда это длилось неделю, иногда — год. Тогда она не понимала, зачем так поступают. А теперь знала. У каждого свои обстоятельства. Иногда — непреодолимые.

Не стоит усложнять. Я не хочу больше жить, увязая в тяжёлых чувствах.

Заказав обслуживание в номер, как было написано в записке, Чэа оделась. Она сидела в тишине, ожидая еду. 

Возможно, именно из-за этой тишины на неё накатило глухое, ледяное чувство.

Чэа медленно расчесала волосы и высоко собрала их в хвост. Пряди, выбившиеся у висков, убрала за уши, и вдруг, откуда ни возьмись, в горле запершило от обиды.

С каждым днём становилось теплее, и уже приходили вести, что где-то на юге набухли почки на вишнёвых деревьях.

Скоро наступит весна. Но пальцы у Чэа всё ещё зябли, будто их опустили в лёд.

* * *

— До вылета вы останетесь здесь. Так что можете всё разобрать, если нужно что-то — звоните. Я буду рядом.

Забрать Чэа приехал Пак Минсу. Несмотря на его уговоры, она настояла, чтобы они поели вместе. Мысли у неё витали где-то далеко: она слишком естественно заказала еду на двоих. Смотреть на пустое место напротив было невыносимо. 

Поэтому за обедом с Паком Минсу она заговорила о Хан Джуа. Та провела слишком много времени взаперти, и чтобы выступить в суде, ей сначала нужно полностью восстановиться.

Вернуться домой сестра сможет нескоро. Если не вырвать корень, то выжившие отростки вырастут и однажды сомкнутся петлёй на шее — так сказал ей Минсу.

Вернувшись с ним в дом в Мокдоне, Чэа впервые за долгое время взялась за уборку.

Она бывала тут время от времени, но не прибиралась, поэтому накопилось много всего. Параллельно она достала чемодан и начала собирать вещи. Всё время казалось, что что-то забыла. Из-за Чжу Сынёна.

Потому что последними на моей коже остались его прикосновения. Его тепло.

— Я оформил тебе американскую визу на языковую учёбу. Примерно за полгода всё решится. Потом возвращайся в Сеул и подавайся на полную ставку.

— Значит, мы не увидимся полгода?

— Почему ты так решила?

— Просто… у тебя лицо такое.

— Когда будешь на Гавайях, пришлю адрес нового дома. Прилетишь — сразу туда. Мокдонский дом закрой.

— Я не хочу огромный дом. У меня нет денег на мебель.

— Я могу обставить его сам.

— Ха. Точно. Ты в своём репертуаре.

Она засмеялась, потому что не могла заплакать. Не желая казаться слабой, Чэа уверенно притянула Сынёна за шею и поцеловала.

Сказал мне, чтобы я не волновалась.

Если не считать того, что на работу она больше не ходила, всё вернулось в привычное русло.

Чэа намеренно держала телевизор включённым. Особенно она вслушивалась, когда появлялись новости, связанные с «Сихяном», и, стоило прозвучать знакомому имени, воспоминания о Чжу Сынёне обрушивались с новой силой.

Чаще всех на экране мелькал Чхве Сохун. Он стоял на трибуне с видом апостола справедливости и читал доклад.

Словно наблюдаю, как от взмаха крыльев бабочки поднимается песчаная буря.

Началось всё с расследования по делу о выращивании марихуаны в элитном жилом комплексе. Несколько человек были арестованы по обвинению в нарушении закона о контроле за наркотиками.

Но тот самый взмах крыльев со временем перерастёт в дело о нарушении закона о государственной безопасности компанией «Сихян Интернэшнл» в связи с Северной Кореей, и даже в дело о заказном убийстве, в котором замешана супруга главы крупной корпорации.

[Госпожа Сон Хёнхи, генеральный директор компании «Иносэ», дочернего предприятия «Сихян Интернэшнл», вызвана на допрос в прокуратуру. «Иносэ» фигурирует в деле о незаконной деятельности, связанной с заведением под названием «Сатин»….]

В этот момент Чэа бездумно уставилась на экран: Сон Хёнхи, элегантно одетая и в маске, выходила из машины.

Вдруг зазвонил телефон. Впервые с тех пор, как исчез Чжу Сынён.

— Хан Чэа слушает.

— [Здравствуйте, вы внучка? Звоним из больницы, где лежит бабушка Пак Сукча.]

— Ах, да. Здравствуйте.

Чэа выключила телевизор. И без того было тяжело, а смотреть сюжет про Сон Хёнхи — тем более. Перед глазами всплыло, как она ударила её по щеке, а потом дрожала, облитая чаем, после слов Квона Хидже. Словно настоящий демон.

— Что-то случилось с бабушкой?..

В голосе Чэа слышалась тревога. Медсестра немного помедлила и неуверенно ответила:

— [С ней что-то странное. Вдруг разорвала все фотографии, где вы вместе. И больше не называет вас Джуа, теперь говорит «Чэа». Мы подумали, что, возможно, стоит провести более детальное обследование, поэтому и позвонили.]

Чэа беззвучно приоткрыла губы.

Надо было что-то сказать, но слова застряли в горле. Медсестра продолжила спокойно рассказывать о больничных процедурах, но вдруг...

Раздался громкий крик Пак Сукча.

— [Дай мне трубку! Эта дрянь! Как она посмела прикинуться моей внучкой! Немедленно передай трубку!]

Чэа вздрогнула, отняла телефон от уха и села на пол. Сжав трубку, она глубоко вдохнула и поднесла её обратно к уху.

— Всё в порядке. Пожалуйста, дайте бабушку.

Будто кто-то сжал её сердце, как мячик, с такой силой, что в груди не хватало воздуха. Но прятаться она больше не хотела.

Ни за именем Хан Джуа. Ни за чужой любовью.

— [Ты! Ты, дрянь! Совсем с ума сошла? Думаешь, раз я старая — можно мной помыкать?!]

Крики Пак Сукча звучали почти отрадно: такая же звонкая ярость, как до болезни. Чэа даже почувствовала странную благодарность за эту злость.

Пусть остаётся злобной, но живёт как можно дольше.

— Не болейте, бабушка.

— [Поехавшая тварь. Дура, даже места своего не знаешь! Не смей больше появляться у меня на глазах. Катись на учёбу, раз тебе так она нравится, только не вздумай быть мне обузой! Живи так, чтоб до изнеможения задыхаться, изо всех сил! Всё равно ты никогда не будешь мне мила. Я буду ненавидеть тебя до конца. Источником всей твоей ненависти буду только я… Так что… не позволяй другим тебя ненавидеть. Пусть только я.]

Слёзы капали сильнее, промочив колени. Чэа едва дышала и прижалась к ним лбом.

— [Уф, ну и стерва же ты… Просто прилипчивая тварь, вот ты кто.]

— [Пожалуйста, госпожа Пак Сукча! Заберите у неё трубку! Отведите её в палату!]

— [И чтоб больше! Никогда не смей ко мне приходить!]

— [Простите её, внучка. Не знаю, что на неё нашло… Вы же знаете, деменция страшная штука. Не принимайте близко к сердцу.]

Чэа покачала головой. Слёзы она сдержать не могла, но голос всё же сумела выровнять.

— Только проверьте здоровье, пожалуйста. Думаю, тест на деменцию не нужен. Главное — не простудиться во время смены сезонов, следите, чтобы пыльца ей не мешала, я пришлю маски… Весной обязательно… пусть носит маску, хорошо?

— [Да-да, конечно. Но вы точно уверены, что не хотите направить её в специализированную клинику?]

— С бабушкой всё в порядке. У неё всегда такой характер был. Даже рада, если честно — она как будто снова ожила.

— [Простите, что?]

— Я отключусь, у меня работа. Пожалуйста, позаботьтесь о бабушке. Я буду звонить.

Чэа повесила трубку.

Всё тело обмякло. Как будто её медленно тянули вверх на вершину американских горок, а потом мгновенно скинули вниз.

— Ха…

Просто пиздец.

Вот так взять и вернуть меня в реальность — думала, я тебя за это поблагодарю?

Смахнув слёзы с лица, Чэа встала. Она потянулась к холодильнику за бутылкой воды, но вдруг услышала звонок в дверь.

Звук был едва различим — она заранее поставила громкость на минимум. Увидев лицо на экране домофона, Чэа бросилась вперёд.

Она даже обувь не надела, распахнула дверь, и в тёплом воздухе мгновенно растекся свежий цитрусовый аромат.

Первое, что она увидела, — безупречно чистые лакированные носы классических ботинок и украшенный наконечник трости.

— Давненько не виделись, учительница.

Квон Хидже стоял в идеально сидящем костюме с накинутым пальто. Он приподнял трость и улыбнулся. Словно вышел прямиком из какого-нибудь британского шпионского фильма: элегантный, сдержанный, с налётом опасной утончённости.

Чэа не выдержала и рассмеялась.

— Гляжу, вы живы-здоровы, Квон Хидже.

Он пожал плечами, вошёл в прихожую и закрыл за собой дверь. Прислонив трость к стене, мужчина вдруг широко развёл руки.

Чэа застыла, глядя на него снизу вверх, потом прикрыла рот тыльной стороной ладони. Веки дрожали, дыхание сбилось.

Сейчас прорвёт. Настоящие слёзы. Те, что я так упорно сдерживала всё это время.

— Я вообще-то пришёл поддержать тебя. Обнимашки, и всё такое… Долго ещё будешь так стоять?

* * *

Прим. пер: мне показалось, что бабка специально так грубо себя с Чэа вела, чтобы та без зазрения совести могла ее оставить и укатить в Америку. А вы как думаете?