Каждый раз, когда она моргала, тень от качающихся за занавеской веток скользила по её лицу.

От холода першило в горле. Чэа ещё сильнее прижалась к Сынёну. Ей нравилось ощущение соприкасающейся голой кожи.

Ночью она изо всех сил старалась не издавать звуков, но к рассвету обессилела и заснула.

Конечно, уснула только она. Смутно помнилось ощущение его губ и шорох движений, но Чэа не улавливала деталей.

— Не хочу вставать…

На её сонное бормотание Сынён ответил крепким объятием.

— Ты не голодная?

— Голодная.

— Вчера Квон Хидже тоже очнулся. Сейчас, наверное, уже ноет, что жрать хочет.

— Правда? Он пришёл в себя?

Чэа резко подалась вперёд, готовая выскочить из кровати, но Сынён не дал ей этого сделать.

Когда она попыталась отстраниться, настаивая, что им надо встать, он лишь рассмеялся, сильнее прижал её к себе и осыпал мелкими поцелуями лоб, щёки, веки.

Чэа не выдержала и рассмеялась в ответ.

— Ах, да хватит уже! Щекотно!

— Я всего лишь целую. Почему тебе щекотно?

— Даже от поцелуев бывает щекотно! Ха-ха-ха, Чжу Сынён!

Она напрягла руки и с трудом оттолкнула его, и в этот момент раздался слабый стук в дверь.

Чэа замерла, на секунду засомневавшись, не послышалось ли ей. Чтобы убедиться, она зажала Сынёну рот ладонью и уставилась на дверь.

Стук повторился, на этот раз более настойчивый, раздражённый.

— Хан Чэа! Открывай, это я!

Это была Хан Джуа. Чэа до сих пор не могла простить её за вчерашнее.

Да, та была безответственной, но не настолько же. Чэа не осуждала младшую сестру за свободные взгляды на секс и отношения. Но она не могла понять, почему Джуа, избалованная любовью, сознательно выбирала мужчин с определённой целью.

Какого хрена ей не хватало? Чего ради она влезла в эту грязь, связалась с прокурором, а затем и подонком Чха Хоёном?

Когда Чэа, скривившись, заявила, что это те, с кем она бы и за всю жизнь связываться не захотела, Хан Джуа закричала:

«Я знаю! Да, грёбаные моралисты, вроде тебя, будут тыкать в меня пальцем. Да, признаю, я была беспечной. Ну и что? Это не значит, что я вела себя как шлюха! Я же не с женатиками спала и не нарушала закон. Они сами носили мне подарки, я их не просила!»

Чэа чуть не влепила ей пощёчину.

Да, если подумать, в словах Джуа была своя логика. Всё зависело от того, как ты сам определяешь цену любви.

Для Джуа её ценность, похоже, заключалась в материальном.

Чэа подняла с пола рубашку и нижнее бельё, быстро оделась и распахнула дверь.

Запах еды сразу ударил в нос. На пороге стояла Хан Джуа с недовольным лицом.

— Почему ты тут ночевала? Вы что, реально переспали?

Вместо приветствия Джуа оценивающе глянула сквозь приоткрытую дверь, останавливаясь на Сынёне, который, оставшись в одних штанах, поднимал с пола рубашку.

Чэа чуть сместилась, загородив сестре обзор.

— Не смей так пялиться на чужого парня.

— …Чего? Так у вас всё серьёзно? Я думала, просто интрижка.

— Ты сюда с утра пораньше скандалить пришла?

— Нет, блин! Выходи быстрее, завтракать надо. Тут какая-то тётка пришла, стол накрыла.

— Поняла. Ешь пока без меня.

— Но, онни…

Джуа перехватила её руку, не дав закрыть дверь, и, понизив голос, зашептала:

— Этот парень странный. Из тех, кто занимается чем-то… жутким. Будь осторожна. Вдруг он с тобой только ради собственной выгоды?

— Хан Джуа, думай, что говоришь. Тебе мало влетело?

Чэа прищурилась, строго глядя на младшую сестру. Джуа только пожала плечами и сделала шаг назад.

— Ну он и правда странный. Ты же раньше не такая была... Говорила, что тебе плевать на отношения.

— А теперь не плевать. И вообще, Хан Джуа. Имей в виду — я до сих пор зла. Так что следи за своим поведением.

— А, бесит! Да поняла я. Всё, я мразь, окей?

Чэа до последнего сверлила её взглядом, пока не захлопнула дверь. 

В тот же момент Чжу Сынён, уже в рубашке, прижался к ней, облокотившись о дверь, и заключил в кольцо рук.

— Так вы, значит, никогда не интересовались отношениями, учительница?

Он вдруг заговорил подчеркнуто вежливо, и Чэа тут же поняла — он слышал их разговор.

Она подняла голову, встретившись с его насмешливым взглядом, и равнодушно кивнула:

— Я считала, что это пустая трата времени. Да и занята была.

— М-м. А я?

— А ты... особый случай.

— В каком смысле?

— Очень хорош. Даже чересчур. Я с детства падка на айдольскую внешность.

Чэа явно пыталась скрыть смущение, поэтому намеренно небрежно попыталась отвести взгляд, и именно тогда он вдруг рассмеялся.

Он опустил голову, уткнувшись лбом ей в плечо, и трясся от смеха.

Чэа смущённо хлопнула его по плечу, но он не думал останавливаться.

— Так ты у нас на внешности зациклена, да, Хан Чэа?

— Да, я помешана на красавчиках! И что?

Стоило ей попытаться оттолкнуть его, как Чжу Сынён встал на одно колено. И совершенно буднично, будто так и надо, прикусил её нижнее бельё и потянул вниз.

Тонкая ткань скользнула по бёдрам и повисла у коленей.

— Вот и хорошо. Хотя бы лицо моё тебе нравится.

— Ты… ты что вытворяешь…

— Ты не вытерлась. Нужно вытереть. Тщательно.

— Я сама могу. Не надо, правда…

— Не-а. Это сделаю я.

Он высунул язык, демонстративно облизывая губы, а потом лизнул её между ног.

От влажного, горячего прикосновения, раздвигающий мягкую плоть, Чэа чуть не взвыла.

Ей было стыдно и неловко. Они давно уже свободно прикасались друг к другу, делили постель, но в такие моменты всё ощущалось по-другому.

Чэа закрыла лицо ладонями. Тогда Сынён просунул язык глубже и притянул её бёдра к себе.

— Раздвинь пошире.

— Перестань так говорить… Сам же сказал, нас слышно!

— А, это? Я соврал. В моей комнате нет прослушки. Какой долбоёб стал бы шпионить за мной? 

У Чэа отвисла челюсть. Из груди вырвался глухой, вымотанный вздох.

Охренеть. Он что, всю ночь притворялся? Специально?

— Засранец.

— Но тебе понравилось. Не отрицай. Ты так старалась не стонать, вся покраснела… Милашка.

Каждый раз, когда он касался чувствительного места кончиком языка, она выгибалась, пальцы на ногах скручивались, из горла вырывался всхлип.

С каждой новой волной ощущений перед глазами темнело. В ней боролись два чувства: «ещё» и «остановись». С ума сойти.

Она сдалась: закинула одну ногу ему на плечо и тяжело дышала, стараясь не застонать.

— Готово.

Его губы оставили мокрый след на внутренней стороне её бедра. Потом он ловко натянул бельё обратно, разгладил его, как будто ничего не произошло.

Чэа сжала ноги, между которых всё ещё горело, и поморщилась.

А он, как ни в чём не бывало, убрал волосы с её лица, поправил одежду, не обращая никакого внимания на вздувшуюся ширинку.

— Ты с утра такая милая. Я, честно, хотел сразу в тебя войти, но сдержался. Сначала надо тебя покормить.

Смешно, потому что из них двоих в этот момент сдерживаться приходилось именно ей. Чэа боролась с желанием наброситься на него и не отпускать.

— Если я поем, ты тоже насытишься?

— Ага, — он бодро кивнул. Словно другого варианта и быть не могло.

Чэа некоторое время смотрела на него. Потом, когда он потянулся за её брюками, провела пальцами по его волосам и, склонившись, тихо прошептала:

— Ладно. Хорошо. Пусть будет так, как ты хочешь. Чжу Сынён.

******

Квон Хидже полулёжа опирался на кровать и раскинул руки в стороны. Увидев, как у Чэа мгновенно покраснели глаза, он ухмыльнулся и сказал:

— Дофаминовые обнимашки. Хотя бы разок.

Такая же наглая, как всегда, манера речи заставила Чэа одновременно рассмеяться и расплакаться.

— Я так рада, что вы в порядке.

Наклонившись, Чэа крепко обняла его, сдерживая слёзы. Её длинные волосы мягко скользнули вниз, обволакивая его.

Квон Хидже, словно получил всё, что хотел в этом мире, лениво обнял её одной рукой за плечи и показал Чжу Сынёну средний палец.

Тот нахмурился, склонив голову набок.

— Хах. Кажется, ты башкой приложился?

— Ревновать так открыто — жалкое зрелище, Чжу Сынён.

Сынён, недовольный до глубины души, раздражённо цокнул. Он знал, насколько сильно Чэа чувствовала вину перед Квон Хидже, знал, как ей было больно и стыдно.

Но она не была виновата. Целью Сон Наби были оба, но её ненависть исходила именно от Квон Хидже.

— Всё, хватит.

Не выдержав, Сынён шагнул вперёд и взял Чэа за руку. Та, плотно сжав губы, подняла голову и просто уткнулась лбом ему в грудь.

— Я же говорил. Квон Хидже не умрёт.

На его слова Чэа только кивнула.

— Серьёзно, Хан Чэа? Ты и правда подумала, что я сдохну?

— С моста упасть и не разбиться… Это надо умудриться.

— Я не тебя спрашивал, ублюдок.

Квон Хидже попытался пошевелиться, но безуспешно. Ноги его пока не слушались.

Он не знал, что и где сломано, но было понятно: ходить нормально ещё долго не сможет.

Ему было плевать на собственное тело. Лишь бы с Ёну всё было в порядке — тогда он вытерпит что угодно.

— Я хочу поговорить с сыном.

В этот момент в комнату вошёл Пак Минсу, неся поднос с едой. Услышав просьбу, он замер на месте. Сверху уже поступил приказ — Квон Хидже не должен выходить на связь с внешним миром.

Но Сынён коротким взглядом велел ему уйти. Бывший водитель нехотя подчинился. Чэа вытащила телефон из кармана.

— На какой номер звонить?

— Он уже должен был встретиться с дядей Паком. Звони туда.

— Вы знаете номер?

— Иди сюда.

Квон Хидже поманил Чэа, но Сынён просто выхватил телефон из её руки и сам набрал номер. Затем сунул телефон Квону Хидже.

— Видеозвонок. В любом случае мы бы всё равно дали тебе с ним поговорить.

— Правда?

Сынён едва заметно кивнул.

И в этот момент раздался визгливый голос:

— [Папа! Папа-а-а! Это папа! Дядя, это мой папа!]

На экране, в отблеске света, мелькнуло лицо Ёну. Мальчик громко тараторил на корейском, а его голос дрожал от эмоций.

Чэа тоже соскучилась по нему — она наклонилась ближе, прижимаясь к плечу Квона Хидже. Сынён, не раздумывая, уселся перед ними на ковёр, прямо у её ног.

— Квон Ёну, ты хорошо добрался?

Квона Хидже буквально трясло, но выражение лица у него было счастливое, чуть ли не сияющее. В глазах читалась одна мысль: мой ребёнок самый прекрасный на свете.

— [Папа, когда ты приедешь? Мы пойдём есть креветки! Ты тоже приезжай! Ты прямо сейчас выезжаешь? Где ты?!]

— Эм, папа сейчас на работе… Скоро приеду. Ну, ты доволен? Там же полно твоих любимых игрушек продаётся.

— [Знаешь, пап, а я больше не люблю игрушки. Я ведь теперь школьник! Уже большой!]

— Что, уже такой взрослый? И что теперь любит мой Ёну?

— [Я люблю только папу.]

Голос ребёнка вдруг стал тише, губы дрожали.

— [Когда ты приедешь, я буду тебя слушаться, всё-всё доедать, даже морковный сок буду пить, и не буду ныть, что хочу на площадку. Прости меня, папа… Только приезжай быстрее.]

Ёну пытался казаться взрослым, но в конце концов его глаза наполнились слезами, и крупные капли покатились по щекам.

Квон Хидже молча смотрел на него. Глаза у него слегка покраснели, но он ничего не сказал. Он прикусил пересохшие губы, хрипло усмехнулся и передал телефон Чэа.

— Ёну, тут учительница с красными глазами, как у тебя. Кролик. Вы оба кролики, да? Поздоровайся.

— [Учительница, когда вы приедете? Вы ведь приедете с папой? Мне тут не нравится.]

— Привет, Ёну. Конечно, я приеду. Папа скоро будет с тобой.

— [А вы? А дядя? Дядя!]

— Дядя тоже приедет, как же без меня. Обещаю, до сотой ночи мы будем там, хорошо?

— [Но я не умею считать до ста! У-у-у…]

И снова слёзы. Глядя на него, Чэа разревелась вместе с ним.

Хотя они не расставались навсегда, хотя знали, что увидятся, но всё равно… Она привыкла к этому ребёнку, он стал частью её жизни.

Теперь плакали оба: и Ёну, и Чэа.

А двое мужчин не знали, кого первым утешать, и выглядели совершенно растерянными. В результате, когда звонок закончился, все трое были вымотанными.

— А ты не грустишь? Ребёнок плачет. Почему тебе не грустно? — Чэа ткнула Сынёна в щёку. 

Тот неожиданно прикусил её палец зубами и резко притянул к себе за талию.

— Вообще-то обычно я всегда грущу. Но сегодня ты слишком красивая.

И тут Квон Хидже, сидящий позади, уткнулся подбородком в плечо Чэа и ладонью толкнул Сынёна в лоб.

Сынён, всё ещё сидящий на полу и обнимающий Чэа, нахмурился и посмотрел на него.

— Жрать хочу. Хватит снимать тут порнуху у меня на глазах, а ну быстро принесли мне еду. Надо пузо набивать и пить лекарства, иначе, сука, сдохну тут к чёртовой матери.

* * *

Прим. пер: милашкиииииии! Кстати, кто не знал, Квон Хидже выглядит так