Перед тёмным фасадом здания, в свете уличных фонарей, Чэа догнала Джуа, которая уже пересаживалась в машину Пака Минсу.

— Джуа, не бойся. Если ты просто будешь жива, я обо всём позабочусь. Так что пройди лечение и просто живи.

Джуа смотрела на неё с замешательством, а потом фыркнула, снова нацепив маску пренебрежения.

— Да иди ты. О себе лучше думай. Какого хрена ты вообще встряла в это дерьмо без страха? Мы с тобой разные, Хан Чэа. Совсем. Так что не лезь в мою жизнь, живи своей. На этом всё. Конец. Чао.

Джуа вскинула руки, покачала головой, но Чэа заметила, как дрожат её губы. Она резко схватила сестру за руку и развернула к себе.

— Слушай меня, мелкая. Не строй из себя всезнайку. Когда мы снова увидимся, тебе влетит от меня по первое число. Так что если не хочешь, чтоб я тебя отчитала, подумай хорошенько, в чём именно ты облажалась.

— Твою мать… — выдохнула Джуа.

— Думаешь, после всего этого я могу жить как нормальный человек?

— Да откуда мне знать! И вообще, что я такого сделала, чтобы сожалеть? Это ты подумай над своей жизнью! А, и… по поводу тех пятидесяти миллионов вон… Прости. Тут я реально виновата. Мы ведь их вместе копили.

Чэа тяжело вздохнула и кивнула. Джуа неохотно села в машину Пака Минсу. Тот подошёл ближе и протянул Сынёну документы, чтобы что-то подписать.

Передача под защиту была простой процедурой.

Джуа даже не обернулась, но сопровождавшая её Чан Йесо мягко улыбнулась, заверяя, что всё будет в порядке.

— Чан Йесо, присмотри пока за Чэа.

— А вы куда, старший?

— Остались несколько вещей, которые надо закрыть.

— Ах, поняла. Конечно, старший.

Сынён, поймав любопытный взгляд Чэа, усадил её на заднее сиденье и захлопнул дверь, затем постучал по стеклу, показывая ей пять пальцев.

— Пять минут. Я быстро.

— Уверен, что всё в порядке?

— Да. Просто разберусь с расчётами и вернусь. Жди.

Он натянул кепку и зашагал к зданию. Улыбка медленно сползала с его лица.

Медсестра, увидев, что Чжу Сынён возвращается, поспешила навстречу.

— Что-то случилось?

— Да. Мне нужно кое-что передать бабушке. От внучки.

— Ах… Она пошла в комнату отдыха, чтобы проводить взглядом девочек. Вы знаете, где это?

— Да. В середине коридора, верно?

— Да, там. Но… пожалуйста, не шумите, — попросила медсестра с тревогой.

Сынён кивнул и двинулся дальше. Свет холодных ламп полосами ложился на его лицо, делая выражение жёстче.

Он был абсолютно уверен: Пак Сукча узнала Джуа.

Этот взгляд… Человек с деменцией так не смотрит. В нём была живая, осмысленная реакция. Но если так, то почему она ничего не сказала? Почему продолжала называть Чэа Джуа и смотреть на неё с такой нежностью?

Что она скрывает?

Сынён решил разобраться.

— Бабушка, добрый вечер, — произнёс он нарочито мягко.

Она стояла, почти уткнувшись в стекло, наблюдая за улицей. Когда он заговорил, Пак Сукча вздрогнула и медленно обернулась.

— Кто ты? — её голос дрогнул.

— Да вы меня знаете, бабушка. Давайте я куплю вам напиток, — беззаботно предложил он.

Сынён подошёл ближе к Пак Сукча, вставил купюру в автомат и выбрал самый дорогой напиток в стеклянной бутылке. Кажется, она любит фрукты.

Протянув ей бутылку, он заметил, как та нерешительно взяла её, но тут же попыталась уйти обратно в палату.

— Джуа уехала далеко, бабушка.

Старуха резко замерла. Морщинистое лицо исказилось гневом, и она зло обернулась.

— Куда она уехала?

— Хан Джуа натворила кучу дерьма, но Чэа её спасла. Та, кого вы только что обнимали.

Сынён медленно поднял голову, на губах мелькнула лёгкая улыбка.

Пак Сукча задрожала, сжав бутылку в пальцах, глядя на него с выражением чистого недоверия.

— Тот ублюдок… Это всё из-за него, да? Из-за этого щёголя-прокурора?!

— Тише, бабушка. Вы удивительно бодры, раз можете так орать. Но если кто-то услышит, могут возникнуть проблемы. Вам вряд ли продолжат выплачивать пенсию по уходу за мнимым пациентом с деменцией.

Женщина, вся напрягшись, резко осела, словно сдувшийся воздушный шар. Глаза её метались в панике. Сынён молча наблюдал. Он не ошибся.

— Почему? — спросил он ровно. — Вы знали, что перед вами Чэа. Так почему продолжали называть её Джуа?

Теперь он не скрывал своих намерений. Если Пак Сукча использовала Чэа ради собственной выгоды, он не собирался этого прощать.

— Какая разница в имени? — выдохнула она. — Они обе мои детки. Моя боль.

— Ну, видите ли, для Чэа разница огромная. Из-за вас её считают сумасшедшей.

— Так говорят только ублюдки! А ты вообще кто такой? Ты тоже прокурор?

— Нет. Я парень Хан Чэа. И человек, который сажает прокуроров.

Сынён бросил взгляд на часы. Из пяти минут, которые он обещал Чэа, прошло уже три. Осталось две.

— Что бы вы ни задумали, сейчас ситуация паршивая. Чэа должна уехать из страны, но из-за вас она колеблется, потому что её бабушка продолжает называть её Джуа. Вы отлично знали, как она хочет быть любимой, и использовали это, верно?

Его улыбка осталась прежней, но в голосе прозвучала сталь.

Её слабая надежда спрятаться за ложью рухнула.

— Нет… Нет, это не так! — запротестовала старуха. — Я просто… чувствовала вину. Я столько лет ненавидела её… Разве можно так просто взять и начать любить? Когда я была в бреду, я однажды назвала её Джуа. И мне стало так легко. Я могла позволить себе её любить, и она тоже была счастлива. Разве это плохо?

— Нет, бабушка, это не любовь. Вы просто разрушили её. Если вы хотите хоть что-то исправить, пора прийти в себя. Тогда и Чэа сможет выжить. И Хан Джуа, возможно, наконец поймёт, что натворила.

— Что ты несёшь? О каком «выживании» ты говоришь? Случилось что-то серьёзное?

— Да, случилось. Именно поэтому я защищаю Чэа, рискуя своей жизнью. Я буду охранять только её. А вам, бабушка, остаётся позаботиться о Хан Джуа.

Она не страдала деменцией, но у неё были провалы в сознании.

Сынён выпрямился. Тогда Пак Сукча в страхе огляделась по сторонам и вцепилась в его куртку.

— Ты ведь никому не расскажешь, правда?

— Кому именно?

— Персоналу… Джуа… И… ей.

— Хан Чэа.

Глаза старухи дёрнулись.

— Да… Чэа. Хан Чэа.

— Нет, расскажу. Но скажу, что вы не врали, а просто поправились. Полностью выздоровели. Так что перестаньте называть Чэа Джуа.

— Эй, постой…

— Я скоро загляну ещё раз. До встречи, бабушка. Берегите себя.

Сынён не стал оборачиваться на цепляющую его за рукав Пак Сукча и вышел из здания. Не он не чувствовал ни облегчения, ни прилива адреналина.

Она знала, кто такая Чэа, но солгала, просто потому что так ей было легче. И эта ложь росла, превращаясь в ледяную глыбу, готовую сорваться вниз.

Глыба, висевшая над головой Чэа, созданная руками собственной бабушки. Но если лёд рухнет, Чэа пробудится. Она больше не будет жить в мире, который для неё придумали.

— Вернулся?

Едва он сел за руль, как с заднего сиденья к нему потянулась Чэа, обняв его сверху.

В машине было тепло, двигатель уже работал, а из колонок мягко звучал классический джаз.

Сынён склонился к её запястью, чувствуя под губами быстрые удары пульса, и прижался к коже короткими, лёгкими поцелуями.

— Я видела бабушку в окне. Ты знал?

— Да. Сказали, она хотела проводить вас взглядом.

— Понятно… Ты даже не спрашиваешь, почему она меня не узнала? Почему назвала Джуа?

— А зачем? Ты всё равно остаёшься Хан Чэа.

Сынён повернул голову, встречаясь с её взглядом. В её глазах что-то дрогнуло, но потом она улыбнулась.

Если бы не Чан Йесо, сидевшая в машине, он бы, наверное, в этот момент просто притянул её к себе.

— Сынён… Думаю, я поеду в Штаты. Вместе с Квоном Хидже. — Она сделала глубокий вдох. — Сегодня, увидев бабушку, я поняла… Она узнала Джуа. Просто не могла оторвать от неё глаз. Это что-то… на уровне инстинктов. И я… хочу, наконец, отпустить это. Не Джуа, а ту версию Джуа, которой я притворялась.

* * *

Чхве Сохун медленно постукивал пальцами по столу, разглядывая ключ-карту и записку.

Бармен, протиравший стакан, тут же подошёл к нему с лёгкой улыбкой:

— Повторить?

— Да. Двойной.

— Конечно, клиент.

Лёд мягко осел в стакане, когда бармен налил ему новую порцию виски. Сохун залпом осушил половину, но горький привкус не вернул ясность — только сильнее затуманил мысли.

Что за херня? Какой ублюдок прислал мне это?

Может, это просто дурацкая шутка, но время было неподходящее. Как раз руководство решало, как удобнее его слить, а вокруг сгущался дерьмовый запах, намекающий, что крайним сделают его.

Сохун допил остатки, бросил деньги на стойку и вышел.

Бар находился на верхнем этаже отеля.

Проверю. В худшем случае просто потеряю время, но хер ли мне остаётся?

Он вошёл в лифт и нажал кнопку под самой крышей. Прошло три секунды — двери распахнулись.

Роскошный коридор с коврами в стиле рококо. В конце, за двойными дверями, находился президентский люкс. Среди прочих номеров он выделялся. У входа висели фотографии тех, кто останавливался здесь раньше. Политики, легенды спорта, мировые звёзды.

Отель не вешал фото актёров, если их не знали хотя бы на уровне Майкла Джексона. Они не хотели, чтобы стены напоминали ресторан, увешанный безликими автографами.

Чхве Сохун нажал на звонок. Спустя несколько секунд послышался щелчок замка.

— Здесь есть кто-нибудь?

Он шагнул внутрь. Ответа не последовало. Только странный белый шум. Как только он сделал несколько шагов, перед ним вспыхнул экран. Кадры показались смутно знакомыми.

— [Ха… иди сюда…]

На видео был он. Тот самый вечер в «Сатине». Две девушки. Сцена, более откровенная, чем любое порно.

Сохун усмехнулся.

— Ну нихера себе.

Он молча смотрел, как на экране показывают его самого, без цензуры, во всех подробностях.

— Да ты бы и актёром мог стать, господин прокурор, — раздался голос. — Член большой, телосложение отличное. Выносливость, стояк — всё на высоте.

Он уже слышал этот голос.

Сохун сунул руки в карманы и развернулся. В дверном проёме стоял мужчина с лёгкой улыбкой. Сокращая расстояние между ними, он протянул руку.

— Рад встрече. Я Со Мёнтэк, Национальная служба разведки. Ну как, тебе понравился мой приём?

* * *

Прим. пер: я немного не понимаю хронологию, ведь Со Мёнтэк и Чхве Сохун уже знакомы, они болтали, когда Со пришел в прокуратуру, а это было много-много глав назад