После того как мы узнали секреты друг друга, наши отношения немного изменились. Я перестал избегать её. Точнее – в этом больше не было необходимости. Она поклялась, что станет ближе со мной и при этом будет сопротивляться предсказанию, а я это принял.

Поэтому я перестал отказывать на её приглашения. Мы всё чаще уходили после уроков вместе, а по выходным – хоть у меня и не было никаких дел – всё равно куда-то выбирались вдвоём.

Если коротко описать то, что между нами сейчас, то это было похоже на «друзей, которые делят общий секрет». Она продолжала вываливать на меня свои внезапные безумные идеи, мотать мне нервы – и я, со своей стороны, начал… получать от этого удовольствие.

Хотя, чем ближе мы становились, тем сильнее внутри рос страх расставания. Он никуда не исчез. И всё же во мне оставалось другое чувство: даже так – я всё равно хочу быть рядом с ней. Поэтому я решил прислушаться к этой части себя. Тем более что она тоже этого хотела.

***

В один из понедельников, когда я пришёл в школу, она, как обычно, подлетела ко мне первой.

– Кохэй-кун, доброе утро! Со вчерашнего дня не виделись!

– Доброе. Ты сегодня рано. А я всё ещё не выспался – усталость не отпускает.

Вчера мы снова вдвоём бесцельно бродили вокруг станции Симонносэки.

– Э-хе-хе… Я ведь сильна только одним – здоровьем!

Сказала она и, как всегда, гордо расправила плечи, усевшись на место передо мной.

– …Ну да. Быть бодрой – это хорошо.

Я произнёс это как согласие, но её «бодрость», скорее всего, уже не принадлежала её телу. И как подтверждение, после смеха она несколько раз закашлялась.

Она точно, неизбежно движется к смерти.

– Не делай такое тревожное лицо. Я ещё в порядке.

– …Угу.

– О, что такое, Айри, простыла? До поездки в Киото вылечись, а то – как поедем!

– Оставь, всё будет нормально! Быстро поправлюсь!

При Такаси и Сато она всегда держалась бодро. И только я один знал: этот кашель – не простуда. Поэтому я не мог ни возразить, ни разоблачить. Я мог только молча копить тревогу.

***

– Итак! В конце следующего месяца у нас промежуточные тесты. И вы, конечно же, понимаете, о чём я думаю, да?

В начале октября, когда жара уже спала, мы, как обычно, вчетвером обедали, и она внезапно объявила это.

– О занятиях вместе, да?

– Молодец, Кохэй-кун, соображаешь! Значит так: на выходных – учимся вчетвером!

– Учёба продлится минут тридцать, а дальше всё превратится в болтовню.

– Молодец, Кохэй-кун, соображаешь! Значит так: на выходных – учимся вчетвером!

Она повторила слово в слово. Похоже, это было не приглашение, а приказ.

– Ладно. Я приду. А вы?

– Я тоже могу.

– Я тоже. Всё равно придётся Айри объяснять – она же моментально начинает халтурить.

– Понятно… Сато у нас человек терпеливый…

– Ага. Я уже привыкла.

Я слышал, что Сато давно следила за её учёбой. Она даже пробормотала: «Год назад она ещё была прилежной, а сейчас – вообще никак».

И как только я услышал «год назад», почти сразу всё понял. Мы встретились взглядами с Айри, пока она жевала бэнто. Она едва заметно прищурилась и улыбнулась – так, чтобы понял только я. Слов не было. Но смысл был очевиден.

Для неё, у которой нет будущего, учиться ради будущего – бессмысленно. Значит, это не учёба. Это «учёба» в кавычках – просто повод собраться и оставить воспоминания. Именно этого она хочет. И я решил: я этому отвечу.

***

В выходные мы собрались у неё дома.

– Мам! Гостям – чай и сладости!

– Слушаюсь, госпожа Айри! Сейчас принесу!

– Спасибо! Обожаю тебя!

Пока я в прихожей наблюдал их тёплую возню, а потом поклонился её маме, та мягко улыбнулась:

– Спасибо, что всегда дружишь с Айри.

Нас провели в комнату, и Айри, как и в прошлый раз, села за низкий столик, поставив перед нами домашнее печенье. Это должно было означать начало учёбы… но, разумеется, никакой учёбы не было.

Комната наполнилась смехом – совершенно не похожим на атмосферу серьёзных занятий. Мы принесли тетради и ручки для приличия, но они так и не пригодились: в какой-то момент всё стало просто «альбомом для каракуль Айри».

Ей невероятно понравилась игра «рисуночная цепочка слов» – типа «рисованный сиратори». Рисуешь, например, «собаку», следующий рисует слово на последнюю букву, допустим «мягкая игрушка» – и дальше уже на «а» (по-японски, конечно – прим. пер.).

Фишка в том, чтобы угадать, что именно изобразил предыдущий игрок. И мне, как человеку, который ходил сразу после «самозваного гениального художника» Хаякавы, приходилось мучительно расшифровывать её невнятные шедевры.

Да она явно специально рисовала так, чтобы я страдал. Когда мы выбирали порядок, она без стыда сказала: «После меня – Кохэй-кун», и по её лицу было видно, что это чистой воды издёвка. И вот сейчас передо мной был рисунок какого-то жуткого существа с тремя глазами.

– …Ты ведь даже не пытаешься сделать это разгадываемым, да?

– Ты хочешь сказать, что не понимаешь искусство госпожи Айри?!

– Не понимаю.

Её так веселило, как я мучаюсь, что она улыбалась так широко, будто у неё сейчас щёки треснут. Из вредности я в ответ нарисовал Такаси такую же крипоту, но Такаси просто не умеет рисовать, так что дальше страдала уже Сато – она реально схватилась за голову. Возможно, мозг мы напрягали больше, чем на настоящей учёбе.

Потом мы сходили в супермаркет за снеками и соком, вернулись, поели – и тут же залипли в новые игры: «семь» (нанабэ), «богач/нищий» и так далее. И каждый раз почему-то выходило так, что после её хода ходил я – то есть я постоянно оставался её «мишенью».

Но я тоже не собирался быть грушей. В «семёрке» я случайно увидел часть её карт – и воспользовался этим, чтобы специально блокировать нужные числа.

В итоге она первой вылетела и, ругаясь, хлопнула ладонью по столу:

– Тьфу! Да ну нафиг такую игру!

Сато пару раз пыталась напомнить: «А учиться-то будем?» – и мне было неловко… но «дуэль» между мной и Айри продолжалась до самого вечера. Сато, видимо, махнула рукой и с какого-то момента просто молча играла с нами. Прости.

– Уже поздновато… Давайте приберёмся?

Когда мы немного выдохлись, Айри посмотрела на часы с лёгкой тоской – как будто не хотела, чтобы день заканчивался. Я тоже взглянул: было уже за семь вечера, и на улице стемнело.

– Кохэй-кун, решающий матч – в поездке.

– Отлично. Я снова выбью тебя первой.

– Пожалуйста, не делай так. Это реально мерзко.

– В соревновательных играх правильно делать то, что бесит соперника.

– Гррр…

Она нарочито «злится», но аргументов не находит, и в конце концов выдает:

– Ну что, сегодня мы классно позанимались!

– Айри… мы вообще не занимались.

Сато сказала за меня, и Айри тут же подавилась своей же попыткой уйти от темы.

– И как ты собираешься не остаться на второй год?

– Тогда я стану милой младшей, и ты будешь меня баловать. Сэмпа-а-й!..

– Ладно. Но тогда будешь со мной на «вы» и вежливо, как положено младшей.

– Э-э… это… Ну ладно. В следующий раз правда будем учиться…

– Умница.

Сато закончила собираться и взъерошила Айри волосы. Мы немного постояли, наблюдая, а потом втроём пошли к станции. По дороге фонари мигали, освещая улицу рывками.

В какой-то момент Такаси сказал, что у него дела, и ушёл, оставив нас с Сато вдвоём. И вот тут стало неловко: она тихая, спокойная – и рядом с ней я внезапно перестал понимать, о чём вообще говорить.

– Кстати… Кудо-кун.

– М?

К счастью, разговор начала она сама.

– Я хочу кое-что обсудить… можно?

– Конечно. Что?

– Это про Айри…

Она шла, глядя в ночное небо, и запиналась. В её дыхании было что-то мутное и тяжёлое – совсем не такое, как чистый холодный воздух октября. Мы несколько секунд молча шли рядом, будто она подбирала слова.

– …Может, я себе накручиваю, так что слушай вполуха, ладно?

Она сделала паузу и всё же сказала:

– Мне кажется… у Айри есть какой-то секрет.

И в этот момент я чуть не дёрнулся. Сердце на секунду провалилось. Я сжал губы и постарался не выдать лица, просто ожидая продолжения.

– Я подумала… ты, может, что-то знаешь.

– Почему я?

– Потому что вы в последнее время слишком близко общаетесь. Ты замечал? Со стороны вы выглядите как пара. В классе даже слухи уже идут.

Я этого не знал – вернее, мне было всё равно до таких вещей. Я просто… не обращал внимания. Сначала я ещё переживал из-за взглядов одноклассников, но после того как узнал её тайну, мне стало всё равно, что они о нас думают. По сравнению с тяжестью её болезни внимание окружающих – сущая мелочь.

– Да, с Хаякавой мы в последнее время правда часто вместе. Но мы не в таких отношениях. Лучше скажи: почему ты решила, что у Хаякавы есть секрет?

Я возвращаю разговор в нужное русло. Секрет, о котором говорит Сато, вполне может быть связан со смертью Хаякавы.

– Ну… понимаешь… Айри ведь всегда такая бодрая, да?

– Угу.

– Это так было всегда, но… в последнее время с ней что-то не так. Она по-прежнему бодрая, но… то будто другая бодрость. Не знаю… Я плохо объясняю, прости. Но она точно изменилась. Раньше она никогда не опаздывала.

Вот оно. Сато не попала прямо в точку, но ухватила её тайну в форме смутного ощущения.

– Ничего, я примерно понял. А это когда началось?

– Примерно год назад.

– Понятно…

…Почему-то, услышав это, я вдруг почувствовал радость. Скрывать, что жить осталось совсем недолго, и делать это до конца – на такое способен только человек с железной волей, вроде неё. Но из-за этого почти никто вокруг не замечает перемен. Может, я и сам где-то внутри чувствовал от этого одиночество или даже злость.

Как бы она ни пыталась скрывать – чтобы никто не заметил, что жизнь подходит к концу… это слишком пусто и жестоко. Получается, никто не знает её настоящей.

– Кудо-кун, у тебя нет никаких догадок?

Она правда обзавелась отличным другом. Наверное, это тоже результат её характера. Но… прости. Я не могу сказать Сато ничего.

– …Не знаю. Она не похожа на человека, который носит секреты в себе. Извини, что не помог.

Я не имею права раскрывать правду. Это будет мешать ей жить так, как она решила – гордо, с высоко поднятой головой.

– Понятно… Значит, я и правда себе накрутила. Извини, что заговорила об этом.

– Не извиняйся. Ты очень заботишься о друзьях – это здорово.

– Правда? Спасибо. Кстати… Кудо-кун, ты сам в последнее время как будто изменился.

– Изменился? Я?

– Да. Ты стал чаще улыбаться.

И она улыбнулась так ярко и тепло, что на секунду напомнила мне Хаякаву.

– Не знаю… я сам не замечаю.

– Да нет, точно. В начале, когда мы только стали одной группой, ты был такой… застенчивый. А сейчас ты и подыгрываешь, и в тему вставляешь.

– Я просто подстраиваюсь под Хаякаву.

– Вот именно! Значит, улыбок стало больше. Если ты можешь подстроиться под Айри – значит, ты бодрый. А бодрость – это хорошо.

– …Хм. Логика есть.

В голове всплывает её детская, почти школьная непосредственность.

– Вот, смотри. Ты и сейчас улыбаешься.

– А?

Только после её слов я понял: у меня действительно приподнялись уголки губ. Это была улыбка без моего контроля.

– Ну всё… значит, день, когда Кудо-кун начнёт жить «с высоко поднятой головой», уже близко.

– Погоди. «С высоко поднятой головой»… это…

– А, извини! Это просто словечко Айри. Она часто так говорит: «Жить с высоко поднятой головой».

– Мне она тоже это постоянно втирает. По-моему, она слишком хочет, чтобы все были такими же уверенными, как она.

Если бы все люди стали как она, Земля, наверное, стала бы такой шумной, что другие планеты начали бы жаловаться.

– А-ха-ха, мне она тоже говорит: «Манами, тебе надо больше улыбаться!» – вот так.

– Поэтому ты сейчас улыбнулась как она.

– Э? Я правда так улыбалась?

– Один в один. Похоже, и день, когда Сато-сан начнёт жить «с высоко поднятой головой», уже близко.

Я повторил её фразу, и Сато мягко улыбнулась. И я, наверное, тоже улыбался. Хаякава – потрясающая. Даже когда её нет рядом, она умудряется заставлять людей улыбаться.

– Ладно, мне на поезд.

– Угу. До завтра.

Я коротко поблагодарил Сато, которая проводила меня до вокзала.

Так закончилась наша «учёба без учёбы».

***

Со следующей недели мы занялись учёбой уже относительно серьёзно. Даже Хаякава, похоже, понимала меру: хоть она и изображала свою привычную вольность, она никогда не позволяла себе шутить так, чтобы это реально вредило нашим оценкам.

Мы нормально готовились, иногда баловались – и в итоге более-менее достойно пережили тесты. Дни рядом с ней проходили удивительно быстро. Не успел я оглянуться – и октябрь закончился, пришла прохлада. Скоро начнётся школьная поездка в Киото. Ещё одни выходные – и наступит этот день.

В обеденный перерыв весь класс только и делал, что обсуждал Киото – настолько все были на подъёме. И всё же именно тогда меня всё сильнее накрывала тревога.

– Айри, ты в порядке?

Во время обеда Сато уже не раз гладит её по спине – та то и дело кашляет. Я сижу напротив и не могу выдавить ни слова, только смотрю.

– Похоже, я снова простыла. Но не переживайте – к следующей неделе вылечусь.

Её кашель становился всё чаще, день за днём. Она говорила, что это реакция тела – пытается вывести воду, которая скапливается в лёгких. Я даже полез читать – это называется отёк лёгких, и, судя по описаниям, там порой тяжело даже просто дышать.

Она почти никогда не пропускала школу – могла опоздать, но всё равно приходила. А теперь начала всё чаще отсутствовать. Она не показывала свою слабость, но болезнь явно прогрессировала. Каждый раз, когда она кашляла, у меня в голове вспыхивали мрачные картинки.

Уже скоро?

Я не хочу думать об этом будущем – но оно всё равно лезет в голову, потому что оно неизбежно.

– Кохэй-кун, что с тобой?

Она наклонила голову набок – будто правда не понимает. Это я должен спрашивать. Насколько далеко зашла её болезнь?

Пока я думал, она снова сильно закашлялась.

– …Ничего. Всё нормально.

Сердце глухо стукнуло, и неприятное, тяжёлое ощущение вместе с кровью разошлось по телу. Может… её сердце всегда так себя чувствует.

***

В ту ночь, без предупреждения, мне позвонила Хаякава. Я уже лёг спать и рефлекторно потянулся к телефону.

– Что случилось? Почему вдруг звонишь?

– Мне захотелось услышать твой голос… Прости. Я знаю, ты не любишь звонки…

Она была слишком тихой для себя.

– Ничего. До того, как засну, могу поболтать.

– Правда? Спасибо… Скоро же поездка, да.

– Да. Я надену ту одежду, которую ты мне тогда выбрала.

– Жду! Я ведь ещё ни разу не видела тебя в ней.

– До поездки – сюрприз.

– Только не забудь снять бирки и ценники, ладно?

– Я тебе не ты. Так не лажаю.

– Ну да… Хотя я тоже так не лажаю!

Она снова включила свою привычную энергичную «подкол-ответ».

Хорошо… значит, она всё ещё бодрая. Я только успел облегчённо выдохнуть – и тут из динамика снова раздался кашель.

– Ты точно в порядке?

– Я – огонь! Как два пальца!

– Тогда ладно…

– А, кстати. В это воскресенье ты свободен?

– …Свободен, но… зачем?

Мы и так стали проводить выходные вместе как само собой. И то, что она вдруг уточняет расписание, вызвало у меня странное чувство.

– Я хочу кое-что обсудить.

И в тот момент у меня мелькнуло неприятное предчувствие: если я встречусь с ней в этот день, услышу что-то, что мне будет крайне невыгодно.

– Ну? Ответ?

Её привычное «ну же?» прилетело в трубку.

– …Ладно. Я приеду к станции.

– Спасибо. Буду ждать.

После этого мы говорили о всякой ерунде. Хотя завтра была школа, мы болтали больше трёх часов. Разговор закончился только тогда, когда в трубке я услышал её дыхание во сне.

– …Ты заснула?

Ответа не было. Я убедился, что она спит, и уже хотел завершить звонок – но в последний момент остановил палец. Не хочу отключаться. Почему-то я подумал именно так.

Ей сказали, что она может не дотянуть до конца года. И это «может» – это не когда-нибудь. Это может быть сразу после того, как я положу трубку. Это может быть завтра. Она может даже не доехать до школьной поездки.

Одна минута для меня и одна минута для неё – это разные по ценности минуты. И поэтому я не смог сам оборвать эту связь.

– Спокойной ночи, Хаякава.

И я просто закрыл глаза.

***

Утром меня разбудил крик из телефона.

– О нет!

Это был её голос.

Похоже, звонок так и не прервался.

– …Что случилось?

Сонно протирая глаза, я спросил, и она тут же:

– А, доброе утро, Кохэй-кун!

– Доброе.

– Кохэй-кун, Кохэй-кун!

– Что?

– Посмотри на время.

Я посмотрел, и сразу понял, почему она завопила.

Было 8:20. До опоздания оставалось десять минут.

– А-а… понятно. Это… плохо.

– Да. Очень плохо.

– Думаешь, успеешь?

– А я спрошу наоборот. Ты думаешь, успеешь?

– Не-а.

– Вот и я так думаю!

Мы оба засмеялись. Скорее, горько усмехнулись.

– Твоя мама не разбудила тебя?

– Мама ставит моё самочувствие выше школы. Даже если я опоздаю, она не станет будить меня, если я сплю. А у тебя?

– Мои – из тех, кто давит «сам виноват». Говорят: «Сам вставай».

– Понятно… Вот так мы оба и опаздываем, значит.

– Похоже на то.

Мы снова засмеялись. Опять же – криво. Никогда бы не подумал, что её «коронная техника» опозданий заразит и меня.

– Слушай! Раз уж так получилось… давай пойдём в школу, не разъединяя звонок?

– Ничего себе идея. Опоздать и идти, болтая по телефону – это надо иметь стальную наглость. Это и есть «жить с высоко поднятой головой»?

– Ну вообще-то нет! Но это же весело!

– Ладно. Я понимаю. Тогда пойдём, не отключаясь.

– О-о, красавчик! А сколько тебе до школы пешком?

– Минут двадцать.

– Тогда жди меня у станции! Оттуда пойдём вместе! Я быстро соберусь!

И в телефоне зашуршало, загрохотало – началась её привычная суета. Обычно это я ездил к ней на поезде, но сегодня – наоборот: она будет подъезжать ко мне.

Я, в отличие от неё, не ездил в школу на электричке, поэтому мог собраться относительно неспешно и только потом выйти из дома. Вставил наушники и пошёл к станции, болтая с ней по дороге.

– Я уже на станции.

– Жди меня! Я сейчас на станции Симонносэки! Думаю, поезд вот-вот придёт!

– Мы и так опаздываем, можешь так не торопиться. Ты точно нормально себя чувствуешь?

– Не волнуйся! О, поезд приехал!

Одновременно с её голосом в наушниках заиграла мелодия, объявляющая прибытие состава. Когда электричка, в которой она ехала, остановилась у платформы, я издалека увидел, как она мечется глазами и явно ищет меня – «Кохэй-кун, ты где?!» Её суетливое «кручу-верчу» выглядело так мило, что я решил просто написать: «Поищи» – и понаблюдать за этим чудом.

– А, вот ты где!

Через некоторое время наши взгляды встретились – и в тот же миг звонок оборвался. Я посмотрел на экран и с ужасом обнаружил: мы держали связь десять часов подряд.

– Ну всё! Пошли!

Она подбежала ко мне и, не раздумывая, взяла меня за руку.

– Да, пошли. Но отпусти руку – мне неловко.

– Да ладно тебе! Мы же из тех, кто «уснул на созвоне»!

– Нас снова примут за парочку.

– Ну и пусть! Всё, идём!

Ей было всё равно – она упрямо потянула меня за собой. Мне показалось… или её ладонь, крепко сжимающая мою, была болезненно холодной? Нет. Наверное, мне просто мерещится. Должно мерещиться. Иначе будет плохо. Я слегка сжал её руку сильнее – будто пытаясь передать ей своё тепло.

Так мы и пошли, как обычно, болтая о всякой ерунде по дороге в школу.

– Наверное, в класс лучше заходить по отдельности.

– Э-э? Да давай вместе! Пусть все увидят, как мы дружно опаздываем!

– Нас же отругают.

– Мне можно – я заранее сказала учителю, что из-за болезни.

– Так вот почему тебя никогда не ругали за опоздания… Стоп. А со мной что будет?

– Тогда давай считать, что у тебя такая же болезнь.

– Это уже совсем натяжка.

Перед самой школой мы перекидывались такими репликами. Я, конечно, сопротивлялся на словах, но уже заранее понимал: меня всё равно продавят. Да и если она будет давить – я особо и не собирался упираться.

– Давай вместе! Ну! Ответ?!

– Ладно-ладно, хорошо.

Переобуваясь у шкафчиков, я обречённо, криво усмехнулся. Она была явно довольна. Не отпуская мою руку, она протащила меня по коридору, остановилась у двери класса – и распахнула её настежь.

– Простите! Мы проспали!

Она выглядела так, будто вовсе не извиняется, но класс встретил её улыбками. Наверное, это и есть «репутация»: никто не смотрел на неё с презрением. Учитель, который знал её обстоятельства, только усмехнулся:

– Смотри только, в день поездки не проспи.

Но тёплые взгляды, конечно, были адресованы ей – а на меня, как мне показалось, посыпались любопытные взгляды. Наверное, как и говорила Сато, они меня неправильно понимают. Если бы я хотел спокойствия, мне следовало избегать и того, что мы оказались в одной группе, и того, что мы вот так вместе идём в школу. И всё же… почему-то сейчас я думал: да и ладно. Мне было достаточно того, что Хаякава рядом улыбается.

Похоже, я понемногу… «заражаюсь» ею.

***

В воскресенье днём – накануне школьной поездки – я снова шёл на станцию Симонносэки. Сойдя с поезда и пройдя турникеты, я увидел её: она уже ждала, с привычной улыбкой.

– Йо-хо, Кохэй-кун!

– Ага. Извини, что заставил ждать.

Мы обменялись короткими приветствиями, и она тут же пошла вперёд.

– Куда сегодня?

– Хе-хе-хе… Сегодня мы направляемся к Юмэ-тауэр!

– Опять?

– Ага, опять!

– Мне не жалко, но сегодня же пасмурно. Красивого вида, наверное, не будет.

Я поднял голову: тяжёлые тучи нависали так, будто вот-вот пойдёт дождь. Ни следа солнца – того, что так похоже на её улыбку.

– Ничего-ничего. Ценность в том, что я иду туда с тобой. Ну всё, пошли-и!

Она взяла меня за руку, и мы двинулись к башне. Купили билеты, поднялись в смотровую – и, как я и ожидал, нас встретил мутный, «непрозрачный» пейзаж.

– Ой… Ну да. Вдалеке всё в тумане, вообще ничего не видно.

– Угу.

– А вот мой дом всё равно видно! Даже отсюда!

– …Ага.

На фоне её бодрости я сам был где-то не здесь. Вроде выходной, а я не могу просто взять и радоваться. Она говорила по телефону, что хочет поговорить. Почему она привела меня сюда? Что собирается сказать? Меня это съедало.

Но я не мог спросить: «В чём дело?»

Мне было страшно. Я был уверен: то, что она хочет сказать, окажется для меня страшным.

– Кохэй-кун, давай немного пройдёмся, посмотрим.

– …Давай.

Пользуясь тем, что она сама не начинает разговор, я пошёл вместе с ней по кругу смотровой.

– Мой дом вон там, а дом Манами – вон там.

– Близко, оказывается.

– Мы же были в одном районе. Раньше вместе в школу ходили, но в последнее время я часто опаздываю… да и даже если не опаздываю, выхожу впритык, поэтому уже не получается вместе.

Из-за погоды кроме нас, похоже, туристов не было. И, может быть, поэтому она была непривычно разговорчивой. Она рассказывала мне воспоминания о городе – иногда закашливаясь так, что на глазах выступали слёзы.

– Вон тот магазинчик с зелёной крышей – это первая в моей жизни кондитерская. Я откусила кусочек и… прямо в тот же момент меня накрыло. Вот тогда я и решила стать кондитером.

– …Вот как.

Мы вдвоём шли по полутёмной, тихой смотровой.

– А вон там… это пешеходный мост, с которого я в начальной школе однажды скатилась вниз и…

Она не договорила: внезапно её качнуло, и она пошатнулась. Я мгновенно притянул её к себе, не дав упасть.

– Ты в порядке? Ты бледная.

– Да… я в порядке.

Она пыталась выглядеть так, будто ничего не случилось, но я заметил: дыхание у неё стало чуть резче и тяжелее.

– Давай присядем. Отдохнём.

– …Подожди.

– Что?

– Можно… ещё немного… так постоять?.. Прижавшись…

Она слабым голосом уткнулась лицом мне в грудь и так попросила. Я не смог отказать. И не хотел отказывать. Она казалась такой хрупкой, будто сейчас исчезнет, – и я просто не мог отпустить. Пока её дыхание не выровнялось, мы молчали и просто ощущали тепло друг друга.

– …Слушай, Кохэй-кун.

Через какое-то время я услышал её голос.

– …Что?

– Я… знаешь…

Мне до дрожи не хотелось слышать продолжение. Но она не остановилась.

– Я… больше долго не проживу.

Сказав это, она подняла на меня взгляд. В нём не было привычной яркости – только серьёзность и прямота. Она медленно протянула руку и мягко коснулась моей щеки.

– Чувствуешь? Холодно, да?

– …Да.

– Это началось недавно. Думаю, болезнь ухудшилась. Кровь до кончиков пальцев почти не доходит. Всё время онемение, и дышать тяжело… Я вроде бы вдыхаю, а ощущения, что воздух действительно входит, нет.

Это было признаком того, что болезнь уже подошла к самой границе. Она приложила ко мне и вторую ладонь – обе на моих щеках – и посмотрела прямо в глаза.

– Думаю… я скоро умру.

– ……

Я не смог сказать ничего. Я правда не знал, что можно сказать.

Она продолжила спокойно, почти ровно:

– Я хотела сказать тебе заранее. Даже семье я ещё не говорила про эти изменения. Если скажу – меня не отпустят в поездку.

Оказалось, она изначально добивалась разрешения на поездку через силу. Это было условием врача: только если состояние не ухудшится. Если ухудшится – придётся ложиться в больницу.

…Если не лечь в больницу – что будет?

– Думаю, я могу умереть в любой момент. Вот прямо… через минуту я могу уже не жить – никакой гарантии нет. Сердце может остановиться когда угодно. Даже если меня положат в больницу, это максимум… несколько недель продления.

– Операция?

– Невозможно. Сердце уже совсем развалено, это не та стадия, где «что-то подправили – и стало лучше». Под общим наркозом я вообще могу так и не проснуться – просто окончательно остановлюсь. Я же говорила: лекарства держат… а когда перестанут… вот это и есть «сейчас».

…Как она может говорить об этом настолько спокойно?

– Правда… совсем ничего нельзя сделать?

– Ничего. Это моё тело – я лучше всех понимаю. И потом… в твоей «тетради предсказаний» тоже написано, что я умру.

– Но ты же говорила, что докажешь: будущее можно изменить.

– Докажу. Но это не про болезнь. Это про то, признаюсь я тебе или нет.

– Но…

Мне это… не подходит. Я знал, что она недолго… знал – и всё равно до сих пор не могу принять её смерть.

Не умирай. Побудь со мной ещё хоть чуть-чуть.

– …Ты точно не собираешься лечь в больницу?

– Нет. Ты же понимаешь, о чём я думаю, да? Поэтому я и сказала это только тебе.

…Да. Как ни больно признавать – я понимаю. Она всерьёз. Для неё важнее поездка, важнее «последний лучший кусок жизни» с нами – со мной, с Сато и Такаси. Она хочет прожить это с поднятой головой. А я всё равно хочу, чтобы она жила. Хоть на пару недель. Хоть на секунду.

– Если ты ляжешь в больницу – я буду приходить каждый день. Принесу кучу классной манги, чтобы тебе не было скучно. Я даже прогуляю школьную поездку и буду у тебя. Поэтому… поэтому…

Она посмотрела на меня так мягко, будто успокаивала ребёнка.

– Хе-хе… мне даже приятно.

– …Что именно?

– Потому что у тебя лицо такое, будто ты правда не хочешь, чтобы я умирала.

– Конечно не хочу.

– Вот поэтому и приятно. Представь: если бы мы поменялись местами, и ты умирал, а я бы такая: «А-а, ну ясно», – тебе бы не понравилось, да?

– …Ну да.

– Вот-вот. Спасибо. Но, Кохэй-кун, послушай меня внимательно.

– …Угу.

– Я приняла свою судьбу. Это не значит, что я «сдалась». Может, со стороны я выгляжу как «бедная девочка», но… даже если я умру завтра, я смогу улыбнуться и сказать: «Это была счастливая жизнь. Я жила с поднятой головой».

И она улыбнулась – самой красивой улыбкой за весь день. Да… она совсем другая. Полная противоположность мне. Я всё время то восхищаюсь ей, то уважаю так, что даже больно. Если бы будущее изменилось… смог бы и я стать таким, как она?

– Хмф! Вот увидишь! Я докажу, что могу изменить судьбу. Если я так и не признаюсь тебе – это будет моя победа. Понял? Мы будем менять будущее честно. Значит – жить прямо, без сожалений. И в поездку я поеду. Обязательно.

– …Ладно. Я поверю тебе.

И тут меня кольнуло любопытство.

– Слушай… один вопрос.

– М-м?

– Ты… меня любишь?

– А?!

Она распахнула глаза, а потом… как будто плотину прорвало – расхохоталась.

– Аха-ха-ха! «Ты меня любишь?»… Так никто не спрашивает! И вообще – если я тут скажу «люблю», получится же ровно как в твоём предсказании!

– …Да, понимаю. Просто вдруг стало интересно.

Она всё время говорила про «менять будущее», но никогда не трогала самое главное – «люблю/не люблю». Вот и вырвалось.

– Ну-у… напрямую сказать нельзя… но… само то, что я тебя сюда привела – уже ответ, понимаешь…

Она пробормотала себе под нос что-то невнятное, словно спорила сама с собой.

– Я же говорила… что в следующий раз приду сюда, когда появится дорогой человек…

– Да ты уже почти ответила.

– Кохэй-кун, вообще-то я девочка! Мне тоже бывает стыдно! Я тоже умею смущаться, понятно?!

Она отвернулась к окну и бросила это почти зло. И я заметил: кончики её ушей чуть покраснели. При её-то проблемах с кровообращением… а тут такая «краска» – и мне стало ещё более неловко за свой вопрос. Спина прямо зудела от смущения.

– Извини… Просто я не понимаю, за что ты вообще можешь меня любить. Я ничего такого не делал.

– Да ладно! Тут надо было: «Ты же меня любишь, да?» – и кабэдон!

– Я бы так сделал – ты бы умерла со смеху.

– Аха-ха, ещё бы! Уже представляю – это было бы гениально смешно.

– Не надо.

Хуже всего было то, что я тоже легко представил – и это выглядело настолько жалко, что хотелось провалиться.

– Ладно. Пошли вниз.

– Уже?

– А смысл? Ничего не видно, а поговорить мы и так поговорили.

– Ну… да, верно.

Мы спустились по лестнице на пару уровней: лифт на тридцатый – только вверх, поэтому вниз обычно идут через этажи. И как раз там – на 28-м – тот самый «этаж святого места для влюблённых».

Когда мы вышли на 28-й, она сказала:

– Подожди тут минутку.

И её, как магнитом, потянуло в сторону «места влюблённых». Я послушно остался ждать. После нашего разговора мне было жарко, и пауза «в одиночку» даже казалась спасением.

Через несколько минут она вернулась – сияющая:

– Я вернулась!

– Что делала?

– Секрет! Но… я оставила там кое-что, что относится и к тебе. Когда-нибудь придёшь – посмотришь, ладно?

– Понял. Поэтому ты меня и оставила тут ждать.

– Ага! Всё, пошли дальше!

Мы вышли из башни. Всего-то минут тридцать. Она правда позвала меня только ради разговора.

– Куда дальше?

– Ого… Кохэй-кун, ты ещё хочешь гулять?

– Ну ещё же только день. Ты же обычно говоришь «мне мало», «пойдём ещё куда-то»…

– Я бы хотела так сказать, но… сегодня я, пожалуй, домой.

И тут она закашлялась – тяжело, мучительно. Дышала рвано, в уголках глаз блеснули слёзы. И меня как током ударило: что я сказал… Гулять хотел не «она». Хотел я.

Я успел привыкнуть думать, что мы вместе до вечера – как само собой. А она… она больная. Она уже на пределе. И, возможно, даже прийти сюда ей было тяжело.

– …Прости.

– Не надо извиняться. Мне и так хорошо. Я просто рада, что ты вообще хотел со мной быть. Но…

– М?

– Если тебе правда немного неловко… тогда, когда вернёмся, побудь со мной на телефоне. Можно?

Да хоть всю ночь. Я бы сам попросил.

– Конечно. Только ты в первую очередь береги себя. Если станет хуже – сразу скажи.

– Спасибо. Я справлюсь.

Я сделал вдох – и заставил себя сказать то, что для меня было почти невозможным.

– И… я ещё раз обещаю.

– А?

Я на пару секунд собрался, будто перед прыжком.

– Если судьба изменится… я обязательно снова начну писать. И буду жить так, чтобы не стыдно было… с поднятой головой. Обещаю.

Потому что она – даже у самой черты – стоит прямо. И мне нельзя рядом с ней оставаться «жалким».

– …Правда обещаешь?

– Да. Обещаю.

Она облегчённо улыбнулась – мягко, по-настоящему.

И вдруг сказала:

– Знаешь… я, вообще-то, очень капризная.

– Это я давно понял.

– Вот. Поэтому я хочу ещё одну просьбу.

– Говори.

– …Будь со мной… до самого конца. До последней секунды.

Я помолчал и покачал головой.

– Нет. Не «до последней секунды». Даже после того, как ты умрёшь… я всё равно буду помнить тебя. Всегда.

Я понимал, как это звучит. Слишком громко. Слишком «позорно романтично». Но это была правда. И если она посмеётся – пусть.

– …Хе-хе. Что это вообще такое…

Она засмеялась. И одновременно у неё потекли слёзы.

***

Я проводил её домой, вернулся к себе – и сразу позвонил. Мы не разрывали связь вообще. Даже когда кто-то ел или уходил в душ, мы не «вешали трубку». Я решил: пока не скажем «спокойной ночи» и «доброе утро» – не отключусь.

– Тогда… спокойной ночи. Только не проспи завтра.

– Ты сам не проспи. Спокойной ночи.

И мы уснули – так и не оборвав звонок.

Наверное, потому что я засыпал, думая о ней, той ночью мне приснилась она. Очень короткий, очень ясный сон. Предсказание.

Утром я проснулся и сразу сказал:

– Доброе утро.

Ответа не было. Похоже, она ещё спала.

Я встал и открыл тетрадь предсказаний. Не хочу писать. Но обязан. Если я правда собираюсь жить прямо – я обязан. Рука дрожала, я водил ручкой по бумаге, а зрение почему-то расплывалось так, что строк не было видно.

Но одну строку я помню точно:

«В ночь школьной поездки Хаякава Айри умирает у меня на глазах».