Элина начала с основных демографических данных.

Это был стандартный запрос, требующий стандартного ответа — ожидался механический тон, но ответ Мака прозвучал совершенно безжизненно.

— Дэвид Макферсон.

Имя прозвучало достаточно четко, но за ним ничего не стояло; даже у ChatGPT было больше индивидуальности.

Элину это не смутило. Закончив с формальностями, она перешла к краткому обзору событий дня.

Мак, естественно, придерживался своей роботизированной отстраненности. Что бы они ни говорили Уоррену и остальным на разборе полетов в OTAC, здесь он просто изрыгал то же самое. Одно это уже беспокоило Коула, но этим дело не ограничилось.

— Есть ли что-то, что тяготит вас в данный момент и о чем следует сказать, прежде чем мы продолжим?

Избежать этого было невозможно. Мак смотрел на стену, наверное, добрых три секунды, прежде чем ответить.

— Кроме добавления еще одного имени в список? — выплюнул он. — Извини. Я, эм… да.

Элина сохранила терпеливую улыбку и кивнула Маку, предлагая продолжать.

Мак вздохнул:

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я убил ребенка. Я могу убедить себя, что меня вынудили, но это не меняет случившегося. Я… я не знаю. Это непростительно.

— Что же это за «список»? — Элина сохранила мягкий тон, но не упустила эту деталь.

Оценщик, ставший оцениваемым, держался за челюсть так, словно жевал битое стекло. Стена за спиной Элины, по-видимому, хранила удивительные секреты, судя по тому, как пристально он ее разглядывал.

— Список предыдущих инцидентов, — признался Мак. — Мы можем обсудить их, если это имеет значение.

— Быть может, прошлое отзывается здесь эхом, влияя на то, как вы восприняли сегодняшние события?

— Ясен хер. — Фраза щелкнула, как кнут, прежде чем Мак взял себя в руки. Он потер висок — то самое место, которое теребил весь вечер. — Извини. Да. Существует… значительный исторический контекст.

Элина всем видом показала, что это вызов для нее — не выражением лица, с которым она прекрасно справлялась, а своей нерешительностью. Она записывала детали, но задерживалась на них, уткнувшись в блокнот, пока, несомненно, ломала голову над тем, куда двигаться дальше.

— Это может потребовать более глубокого исследования, да. Я хочу знать: к чему это ведет, как это влияет на вас? Обратимся сперва к настоящему — вопросы по PCL-5.

Плечи Мака немного опустились, воинственность слегка угасла.

— Хорошо. Проводи свою оценку.

Элина зачитала вопрос:

— По шкале от нуля до четырех, насколько вас беспокоили повторяющиеся, тревожные воспоминания о сегодняшних событиях?

— Три. — Ответ последовал незамедлительно.

Элина продолжила:

— Чувство сильного расстройства, когда что-то напоминает вам о пережитом?

— Четыре.

Они прошлись по контрольному списку. Там, где другие ставили нули и единицы, у Мака доминировали тройки и четверки. Симптомы избегания, негативные изменения настроения, гипервозбудимость — Мак докладывал обо всем этом так, словно читал чье-то чужое досье.

Итан слегка пошевелился, когда Мак упомянул навязчивые мысли. Он подался вперед, словно собираясь вставить комментарий, но сдержался; это все еще была сессия Элины, пока она ее не закончит.

— Физические симптомы? — спросила Элина.

Мак сам поставил себе диагноз:

— Головная боль напряжения. Тошнота. Повышенный пульс, легкий тремор. Классический острый стресс. Можешь так и записать. Ты же знаешь, это не то, что не пройдет со временем или после сна; ничего смертельного. — Он выдавил улыбку. — Если станет совсем плохо, ты всегда можешь прописать какое-нибудь зелье со вкусом болотной жижи, чтобы мне стало легче.

Элина делала пометки, но ее клиническая маска уже начала давать трещины. Наблюдать за тем, как Мак документирует собственный срыв, было неправильно на всех уровнях, как бы хорошо он ни пытался замаскировать это юмором.

Коул не мог даже предположить, что чувствовал каждый из них: Мак, знающий все профессиональные трюки, или Элина, понимающая, что оценивает того самого человека, который научил ее всему, что она знала о современной клинической психологии.

Она перешла сразу к делу.

— Вы прекрасно понимаете, к чему это ведет.

— Геррик. — Голос Мака стал еще более плоским, если это вообще было возможно. — Четырнадцать, может, пятнадцать лет. Портовый рабочий. Употребил оскверненную демонами еду, подвергся одержимости. Я устранил угрозу; спас своего командира. Один выстрел.

Клинический язык был щитом, но трещины были очевидны. У Мака появился едва заметный тремор правой руки. Дыхание тоже стало поверхностным. Он знал симптомы и, вероятно, пытался взять их под контроль, но просто не мог — не с таким накопившимся затором.

— И как вы расцениваете то, что было сделано?

— Необходимое. Оправданное. Лучшее — нет, единственно возможное действие. — Слова вылетели с чуть большим нажимом, словно он не до конца верил в то, что только что заявил. Затем он добавил тише: — Судя по всему, я начинаю в этом преуспевать.

Перо Элины замерло.

— Преуспевать в чем?

Коул ждал уловки. Мак был в них хорош — он мог перевести тему на теорию, уйти от ответа, как карьерный политик, может, даже процитировать какое-нибудь исследование. Для него это было чем угодно, только не личным откровением. Но затем выражение его лица изменилось — покорный наклон вперед, говоривший: «Да пошло оно, была не была».

— Это был не первый раз.

Элина ждала, проявляя больше выдержки, чем большинство оценщиков, которых видел Коул. Было время, когда она могла бы наивно задать глупый вопрос, вроде «первое убийство?», но она знала их достаточно хорошо, чтобы исключить это. Окончательно и бесповоротно.

Влажный блеск в ее глазах подсказывал, что она точно поняла, что Мак имел в виду. Речь шла конкретно о детях.

— Первым был Аль-Джадира, — начал Мак. Тон его голоса изменился к худшему, сменив безжизненную вибрацию автоответчика на чистую скорбь — как двигатель, работающий на последних парах, все еще функционирующий, но сжигающий остатки резервов. — Ты не знаешь этого места, но неважно. Нам нужно было убрать одного главаря террористов, вроде босса культистов. Мы проникли в его дом, начали зачищать комнату за комнатой. Разведка ни хрена не сказала о ком-то еще в комплексе; но он был там — какой-то мелкий пацан, наверное, только перешедший в среднюю школу. У чертова ребенка в спальне был «Калаш». Он целился в кучу игрушечных солдатиков. А потом наставил его на меня.

Он замолчал, поморщившись.

— На нем была футболка с Капитаном Америкой. Ебаная ирония.

Элина слегка наклонила голову — она не совсем поняла отсылку, но контекста было достаточно. Она знала, что они американцы, а ребенок был одет во что-то, что их олицетворяло. Она сложила два и два, выдавив из себя ответ:

— Звучит так, словно тот миг потребовал от вас большего, чем большинство могло бы вынести.

— Да, это еще мягко, блядь, сказано. Но вместо этого меня наградили. Технически, все было чисто. Но я мог бы не стрелять.

Элина увела его от этой темы, пока все не стало слишком мрачным.

— Если это был первый случай, то этот счет открывается с огромной тяжестью. И все же вы говорили о списке — я не стала бы прерывать его ход, если это придаст вам устойчивости.

Мак сделал вдох, пытаясь собраться, как ныряльщик со скалы, настраивающийся на прыжок.

— Второй был тяжелее. Шесть лет назад. Не убийство. Это был мой сынишка. Мы просто… мы не смогли его спасти. Убил косвенно, если хочешь так выразиться.

Казалось, Элина хотела что-то сказать по поводу формулировки, но Мак продолжил прежде, чем она успела открыть рот.

— Это должна была быть тихая неделя с моей женой, Селин. Просто небольшой отпуск. Мы поехали в Ла-Бресс, знаешь, тот район Франции с озером и горами. Я решил, что мы заслужили немного покоя. Мы нашли коттедж на краю города, милое местечко. Ни толпы, ни шума, но и больницы тоже нет. Ближайшее нормальное учреждение было более чем в часе езды. Я знал это. Но Селин всегда хотела посетить родной город своей матери, и я просто подумал… Я подумал, что отсутствие больницы не будет иметь значения.

— У нее отошли воды посреди ночи, без всякого предупреждения. Она была на двадцатой неделе беременности, так что это было, блядь, слишком рано. — Мак потер глаза, отворачиваясь от всех. — ПРПО — так это называли врачи. Преждевременный разрыв плодных оболочек до срока жизнеспособности. Такое не исправишь на месте с помощью марли и молитвы.

Его голос немного дрогнул.

— Я сразу позвонил во французскую службу спасения. Меня соединили с региональным диспетчером, и угадай что? Ближайшая бригада скорой была в сорока пяти или пятидесяти минутах езды, и это только чтобы добраться до нас, не считая времени на дорогу до чертовой больницы. Извилистые дороги, ночь, сельская местность. Они сказали, что делают все возможное, и я думаю, они правда делали. Но этого было недостаточно.

Он посмотрел на свои руки, медленно сжимая и разжимая их.

— Поэтому я позвонил в Рамштайн, рассказал им всё: акушерская неотложка, двадцать недель, нет наземного доступа. Они отправили вертолет из 86-й, без лишних вопросов. Медэвак добрался до нас за тридцать минут. Парни на борту пытались стабилизировать ее. Мы были, может, в десяти минутах от Ландштуля, когда сердце нашего ребенка начало останавливаться. Мы приземлились, нас уже ждала полная бригада акушеров. Реанимация новорожденных. Все готовы. Селин все равно сразу повезли в операционную, но он уже ушел.

Господи. Коул знал о выкидыше, но не знал этих подробностей.

Слезы к этому моменту лились уже бесконтрольно. Даже если все аббревиатуры пролетели мимо ушей Элины, эмоциональный контекст делал трагедию очевидной.

И Итан, и Майлз выглядели так, будто готовы были броситься на помощь. Рука Итана двинулась к груди, потянувшись к кресту, который, как знал Коул, он носил под рубашкой. Он снова наклонился вперед, на этот раз протягивая носовой платок.

Мак принял его дрожащими пальцами и больше ничего не сказал.

— Третий? — подсказала Элина.

Мак сделал несколько медленных вдохов, чтобы успокоиться, вытирая лицо тканью.

— Третий был прямо перед тем, как нас затащило сюда. Тот последний день в Аль-Джадире. — Рука Мака скользнула к боку, бессознательный жест в сторону старых ран. — Мы только что закончили миссию и направлялись к точке эвакуации. Пробирались пешком через этот протест — масштабный, блокирующий все дороги. И мы застряли посреди него. Боевики «Джей-Эн-Ай» подкатили на пикапах, начали палить в толпу из установленных «ДШК».

Его голос снова стал механическим.

— Увидел этого пацана посреди всего этого — может, лет семи-восьми. Все в панике, топчут друг друга, а он просто стоит там, застывший. Схватил его, прижал к себе, попытался закрыть собой, когда они открыли огонь. Калибр 12,7 прошел сквозь меня и все равно попал в него. Зажимал рану, пока он истекал кровью. Ничего больше не мог сделать. Мы оставили его, собрались для последнего боя против «Джей-Эн-Ай», потом я отключился и очнулся уже в замке.

Коул увидел момент, когда Элина все поняла — рана, которую она исцелила, потеря крови, которая почти убила его, кома, в которую она его, по сути, ввела, чтобы спасти ему жизнь. Все это внезапно обрело контекст. Она спасла человека, который не смог спасти ребенка, вернула его, когда он, вероятно, был готов уйти.

Мак почти не оставил им времени на обдумывание информации.

— И вот, сегодня. Четверо мертвых детей в двух мирах. Это закономерность. Это… — Он остановился и набрал воздуха. — Я и есть, мать его, общий знаменатель, мужик.

Коул понимал, что происходит. Мак в своей вине выстраивал дело против самого себя, будучи прокурором и подсудимым в одном лице. Каждая смерть служила еще одним доказательством в аргументации, которая вела лишь к одному выводу.

— Никакой исход не мог быть чистым — ни тогда, ни с тем малым, что было известно, — попыталась Элина, прибегая к методам, которым ее научил сам Мак. — Вы действовали в пределах тех возможностей, которые предоставляли эти моменты.

— Не надо… пожалуйста, не делай этого. Боже, я столько раз говорил это другим. Десятки раз. Это не работает, когда дело касается меня.

Элина впервые за всю сессию потеряла свою терпеливую улыбку. Что она вообще могла на это ответить? Мак не учил ее, как справляться с кем-то вроде него самого, и у Элины, вероятно, коротило схемы в попытке понять, как не сделать хуже, когда вся ее подготовка только что вылетела в трубу.

Коул решил вмешаться: не как оценщик, а как друг.

— Мак, ты соединяешь точки, которые не соединяются.

— Да неужели? — В смехе Мака не было юмора. — Ты это, блядь, серьезно? Каждый раз, когда я должен защищать детей, они умирают. Каждый раз они, сука, умирают. Либо от моей руки, либо из-за моего провала. Какой порог? Пять? Десять? Сколько еще, прежде чем мы все осознаем правду: что проблема, блядь, во мне?

Итан снова подался вперед. Должно быть, он боролся со словами, достаточно весомыми, чтобы иметь значение. Но вес требовал обдумывания, и потому Итан заколебался. Эта секунда задержки — такая человеческая, такая необходимая — стоила ему возможности высказаться.

Мак встал прежде, чем слова успели сформироваться.

— Не надо. — Это было всего одно слово, но его хватило, чтобы остановить проповедь на корню. — Просто… не надо. Я знаю, что ты скажешь. Благодать, прощение, как Бог использует разбитые сосуды. Прибереги это для того, кто еще не исчерпал свой лимит.

Он повернулся к Элине и выдавил нечто, что могло бы быть улыбкой, если бы она коснулась глаз.

— Аттестация окончена. Ты порекомендуешь интенсивное наблюдение, так что я сделаю всем одолжение и оставлю дверь открытой. — Он вытащил оружие из кобуры и протянул его Коулу. — Вот, я даже оставлю это тебе.

Коул взял револьвер Мака.

На этом мужчина ушел, направляясь в свою комнату наверху.

Майлз начал подниматься со стула.

— Нам стоит…

— Нет. — Коул покачал головой. — Дай ему уйти.

— Но он…

— Он переваривает. Давление сейчас только все ухудшит. — Коул видел такое раньше. Когда оперативники доходили до точки слома, толпа вокруг только ускоряла падение в штопор. Личное пространство было залогом выживания. — Ему нужно время, чтобы разобраться в этом без наших попыток его починить. Как он и сказал — ничего такого, что время и сон не могут исправить.

— Сколько времени? — тихо спросила Элина.

Она выглядела потрясенной, вероятно, прокручивая в голове все, что сказала, гадая, где и как она облажалась — где и как она сделала хуже.

Мак пойдет в свою комнату, наверняка сядет за стол со своим дневником. Будет писать, пока не сведет руку или пока мысли не перестанут кричать, смотря что наступит раньше. Может, он уснет. Может, будет смотреть в потолок, перебирая в памяти каждую неудачу. В любом случае, сейчас они ничего не могли для него сделать — пока нет.

Коул откинулся на спинку стула.

— Столько, сколько потребуется.