Дул холодный осенний ветер, срывая немногие оставшиеся листья с вишневого дерева около «Дорахару». Люди на улице кутались в пальто и шарфы.

На улице и в магазине холод пронизывал тело. Прошло уже больше месяца после ухода Токуэ, приближался конец года. Продажи так и не улучшились. Хозяйка стала часто заходить, ворчать и, глядя на книги, бормотала, что не переживет этот год.

Несмотря ни на что Сентаро стал делать заметные успехи в изготовлении сладкой бобовой пасты. Многие покупатели отмечали, что она стала намного лучше. Он меньше пил и снова рано вставал, чтобы приготовить бобовую пасту. В последнее время, ежедневно стоя над медным котелком, Сентаро сознательно пытался подражать Токуэ: он разделил время приготовления на несколько промежутков и регулировал тепло и воду, как это делала она. Бывали дни, когда он чувствовал, что приближается к ее стандартам.

Но мир был жесток: продажи не улучшались. В бизнесе существовал негласный закон: клиенты, которые уходят — по какой бы то ни было причине — не возвращаются. Сентаро испытал это на собственной шкуре. Даже хозяйка говорила, что они могли бы прекратить продавать дораяки и начать готовить окономияки — соленые блинчики или что-то подобное. Не так давно Сентаро согласился бы с ней; теперь же он делал все возможное, чтобы вежливо отмахнуться от предложений. Последние несколько лет все, чего он хотел, — сбежать от этой работы, от вечных бдений над раскаленной сковородой. Но сейчас всей душой он противился закрытию «Дорахару». Он и сам не понимал почему. Он знал лишь то, что не желает закрытия магазина.

[П/П: Окономияки — вид японского фастфуда, жареная лепешка из смеси разнообразных ингредиентов, смазанная соусом и посыпанная очень тонко нарезанным сушеным тунцом.]

В тот день, когда пришло письмо, с самого утра шел холодный дождь. Закончив готовить бобовую пасту, Сентаро поднял голову и увидел, что из почтового ящика торчит край конверта. Письмо было адресовано Сентаро Цудзи, с пометкой «С заботой о «Дорахару» и написано знакомым почерком.

«Дорогой Сентаро,

Как у вас дела? Надеюсь, все хорошо. На улице сильно похолодало, дует ветер, не так ли? Я все еще пытаюсь вылечиться от этой простуды и то ложусь в постель, то снова встаю.

Как дела в «Дорахару»? После встречи с вами я почувствовала себя так, словно все испортила, поэтому я немного волновалась. Я все еще думаю о вас и о магазине.

Помните, вы все время спрашивали, что я делала, когда я готовила бобовую пасту? Я подносила лицо к бобам адзуки, а вы спрашивали, слышу ли я что-нибудь. Ну, «слышу» — единственный ответ, который у меня нашелся, но я подумала, что если скажу, то это собьет вас с толку, поэтому объяснять не стала.

В Дзэнсёэне я могу лишь нюхать ветер и слушать шелест деревьев. В нашем мире я обращаю внимание на язык вещей, которые не используют слов. Я называю это «Слушание» и занимаюсь им уже шестьдесят лет.

Когда я делаю сладкую бобовую пасту, я внимательно наблюдаю за цветом кожуры бобов адзуки. Я слушаю их голоса. Это может означать воображение дождливого дня или прекрасной погоды, которую они наблюдали. Я слушаю рассказы о ветрах, которые их обдували, пока они ехали ко мне.

Я верю, что все в этом мире имеет свой собственный язык. У нас есть возможность открыть уши и разум для всего и вся. Это может быть кто-то, идущий по улице, или солнечный свет, или ветер. Я понимаю, что могла показаться вам ворчливой старухой, и сожалею, что несмотря на все мои слова, я не смогла передать вам это жизненно важное послание.

Когда я гуляю по лесу в Дзэнсёэне, то думаю о «Дорахару», вас, тех милых девушках и Вакане. Всегда, с тех пор как я отдалилась от сестры, я ощущаю, что у меня в этом мире не осталось родных. Теперь, когда я не знаю, сколько мне осталось, я чувствую, что вы с Ваканой — моя семья.

Может быть, поэтому, когда я думала о вас, то слышала шепот ветра, который дул с другой стороны изгороди, и ощутила непреодолимое желание написать вам.

Я полагаю, что обо мне распространились слухи и вам, вероятно, все еще приходится нелегко. Если это так, то я совершила ошибку, не уволившись раньше. Я стараюсь вести безупречную жизнь, но временами совершаю необдуманные поступки. Иногда нужно просто задействовать сообразительность. Это еще кое-что, что я хотела вам сказать.

Но теперь мы с вами оба должны смириться. Это печально, но ничего не поделаешь. Пожалуйста, гордитесь собой как профессиональным кондитером и сделайте все, что в ваших силах, чтобы преодолеть трудности.

В любом случае, я уверена, что вы способны создать свои собственные дораяки. Я уже давно делаю пасту из сладких бобов, но это не значит, что вы должны мне подражать. Важно быть смелым и решительным. Когда вы сможете с уверенностью сказать, что нашли свой стиль в приготовлении дораяки, для вас это будет началом нового дня. Я твердо верю в это. Пожалуйста, будьте мужественным, идите своим путем. Я знаю, что у вас получится.

Искренне ваша, Токуэ Йосии.

P.S. У Марви все хорошо. Он любит зеленые овощи и каждый день ест листья салата. Единственное, что меня беспокоит, — он начал проситься на улицу. Я не знаю, с чем это связано. Пожалуйста, приходите ко мне еще вместе с Ваканой. Тогда и поговорим об этом.»

Сентаро снова и снова перечитывал письмо. Он даже забыл включить газ, чтобы нагреть сковороду. Голос Токуэ эхом отражался от каждой буквы, написанной тем самым характерным волнистым почерком. Ему казалось, что она стоит прямо здесь и говорит с ним.

Поскольку покупатели не появлялись, Сентаро побежал в магазин купить писчей бумаги.

«Дорогая Токуэ,

Спасибо вам за то, что нашли в себе силы написать, хотя вам еще нездоровится. Я много раз перечитывал ваше письмо здесь, в магазине. Давно уже я не чувствовал себя таким воодушевленным.

«Слушать» — хорошее слово. Оно мне нравится. Теперь я знаю, что вы делали, когда подносили лицо к бобам. Вы смотрели на каждый из них, опираясь на пятидесятилетний опыт приготовления бобовой пасты, чтобы решить, как лучше раскрыть потенциал каждого боба. Я знал, что вы внимательно их рассматриваете, но мне казалось, что вы озабочены только тем, как правильно нагреть и промыть их нужное количество раз, чтобы удалить горечь и тому подобное. Я никогда не думал, что вы слушаете, как они шепчутся о том, кто где родился и вырос.

Если бы кто-то другой сказал мне это, я бы не поверил. Скорее потому, что я никогда не слушал язык так, как вы описываете. Но тогда я даже не слушал свою собственную мать, о чем никогда не говорил раньше.

Было время, когда я не мог выйти в мир, но совсем по другой причине, нежели вы. Как правило, я не рассказываю об этом людям, но я думаю, что было бы хорошо рассказать вам сейчас. За несколько лет до того, как я начал работать в «Дорахару», я без особой причины нарушил закон. В результате я угодил в тюрьму и некоторое время провел за решеткой.

Моя мать несколько раз приходила ко мне. Но мы никогда не обменивались даже двумя-тремя словами. Она умерла до того, как меня выпустили. К тому времени как мой отец отыскал ее, оказалось, что она уже скончалась от инсульта.

Конечно, я принес матери необходимые извинения, но не более. В то время мы мало общались, поэтому я не мог ничего ей сказать или услышать, что она хотела сказать. Мысль об этом невыносима даже сейчас. Она тяготит меня. Я отказался от собственной матери и до сих пор остаюсь неудачником. Простите, что так много о себе рассказываю, но я такой, какой есть.

Однако мне кажется, что за то время, пока я работал с вами и готовил бобовую пасту, я немного изменился. До сих пор я думал лишь о том, как выплатить долг, чтобы покинуть «Дорахару», но теперь я чувствую привязанность к этому месту. Именно вы вызвали во мне эту перемену. Вот почему я верю вам и вашему пониманию вещей. Я все еще не могу прочувствовать этого сам, но мне нравится идея, что у всего есть свой язык и что мы можем слышать его.

Бой в «Дорахару» все еще продолжается. Несколько клиентов хорошо отзываются о моей бобовой пасте, но мне все еще не удается привлекать ею новых клиентов. По правде говоря, я сейчас нахожусь не в лучшем положении. Боюсь, ветер мог донести вам весть о моих проблемах.

На днях, когда мы пришли к вам, я хотел попросить вас еще кое о чем, кроме того чтобы взять канарейку. Но я был так потрясен всем, что услышал и увидел, что не мог об этом говорить.

Я знаю, что эгоистично с моей стороны упоминать об этом, ведь мне следовало бы прежде всего беспокоиться о вашем здоровье, но я все еще нуждаюсь в том, чтобы вы меня кое-чему научили. Сейчас я могу более-менее хорошо приготовить пасту из сладких бобов, копируя то, что делаете вы. Но когда нужно пойти дальше и приготовить свой собственный вид дораяки, я понятия не имею, что делать и в каком направлении двигаться. Если бы я мог создать свой рецепт дораяки, как вы сказали, возможно, клиенты снова начали бы выстраиваться к нам в очередь. Это спасло бы «Дорахару» и стало новым началом для меня.

А еще я бы очень хотел узнать от вас больше о кондитерском деле. У меня такое чувство, что тогда некоторые вещи станут мне понятнее. Можно мне, пожалуйста, прийти к вам в гости в Дзэнсёэн?

Насчет канарейки поговорю с Ваканой. Она в этом году оканчивает среднюю школу и может быть занята из-за предстоящих экзаменов. Я не могу сейчас обещать, когда мы сможем прийти к вам вместе, но я найду время, чтобы прийти одному. Когда я на это решусь, надеюсь, мы поговорим о многом.

На этом я остановлюсь. Простите, что в этом письме написал про все свои проблемы и неудачи.

Погода сейчас становится намного холоднее, поэтому я надеюсь, что вы будете заботиться о себе и не дадите простуде усугубиться.

Искренне ваш, Сентаро Цудзи.»