Наступал вечер, раскрашивая небо в яркие цвета. Переменчивый свет окрашивал все, чего он касался, закатными красками: темно-красное сияние разливалось по чистой голубизне небосвода. Они шли по направлению к усыпальнице, которая, купаясь в лучах солнца, сияла словно маяк.

— Току предложила мне присоединиться к кондитерской группе после того, как я попыталась совершить самоубийство.

Госпожа Морияма протянула левую руку, чтобы показать им.

— Я порезала запястье, но неудачно, поэтому выжила. У меня были ужасные, постоянные боль с тех пор, как я подхватила болезнь Хансена. Мои пальцы искривились, в руках появились дыры, а голова распухла и никак не приходила в норму. Появились узелки на лице и голове, они начали гноиться. Для женщины это было… Мне все надоело, и я порезала запястье.

Она повернулась боком к Вакане и Сентаро, которые направлялись к дому-усыпальнице.

— Боль тоже донимает. Это была еще одна причина. Она мучает бесконечно, и некоторые люди решают умереть. Я подумала, что с меня хватит. Но почему-то выжила. И тогда Току сказала: «Давай готовить кондитерские изделия. Мы будем двигаться вместе». В то время я сходила с ума, потому что не могла даже умереть в этом месте, не говоря уже о том, чтобы продолжать жить в нем. Может быть, я ей понравилась. А потом начались все эти дела. «Слушайте», «Откройте уши» — это были ее любимые фразы. Все эти разговоры о попытках представить ветер и небо, что видели бобы адзуки во время путешествий.

— Я тоже… Но она делала такую замечательную сладкую бобовую пасту, что я действительно верю, что она говорила правду, — задумчиво произнес Сентаро.

— Ну, может быть, это все хорошо и правильно… — госпожа Морияма сделала паузу. — Я сделала, как она сказала, и попыталась прислушаться. Я поднесла уши близко к бобам адзуки и была твердо намерена услышать хоть что-то. Но знаете, я ничего не услышала. Никаких бобовых разговоров. А вы, господин Цудзи? Вы когда-нибудь слышали голоса бобов?

Сентаро несколько мгновений шел молча.

— Нет, — сказал он, покачав головой. — Но я думаю, она имела в виду, что мы должны обращаться с бобами так, как если бы могли слышать их голоса.

— Вот именно. Это совершенно верно, но она так часто об этом говорила, что я немного устала. Некоторые люди стали говорить, что она лгунья. Было время, когда никто из кондитерской группы с ней не разговаривал.

Для Сентаро это было новостью.

— Я не знал, что ей пришлось пережить такое.

— Я говорила с ней об этом той ночью, когда мы обе не могли заснуть. Я спросила ее, что она имела в виду. Я сказала ей, что все так думали.

— И что она ответила?

— Я не хочу вас разочаровывать, но Току сама тогда сказала, что на самом деле она не слышала голоса бобов. Но если вы будете жить с верой в то, что они могут быть услышаны, то однажды сможете их услышать. Она сказала, что относиться к миру как поэты — единственный способ жить. Вот что она сказала. Если вы видите только реальность, вы просто будете желать смерти. Единственный способ преодолеть границы, говорила она, это жить так, как будто бы вы уже их преодолели. Токуэ была именно таким человеком. Я чувствовала, что она уже преодолела границу.

— Какую границу? — спросила Вакана.

Сентаро увидел перед собою девушку, которая показывала ему соленые и маринованные лепестки цветов под цветущей вишней. Он хотел выразить это словами, но придержал язык. Сейчас было не время говорить об этом. Он держал свои мысли при себе.

Они подошли к усыпальнице. Госпожа Морияма сложила руки перед каменной башней, сияющей в лучах вечернего солнца, Сентаро и Вакана присоединились к ней, вознося молитву за умерших. Но как только госпожа Морияма опустила руки, она тут же снова отправилась по тропинке, ведущей в лес.

Сентаро озадаченно посмотрел наверх. Вакана тоже глядела на нее с недоумением.

— Госпожа Морияма, мы идем правильно?

— Да, все верно.

— Но… разве останки Токуэ не здесь, в усыпальнице?

Госпожа Морияма поманила их за собой, и они пошли дальше.

С обеих сторон тропинка была засажена деревьями, которые загораживали свет, благодаря чему здесь было гораздо темнее, чем на той тропинке, по которой они только что пришли. Красное зарево еще освещало небо, но здесь уже наступала ночь.

Госпожа Морияма заговорила вновь:

— Мне нравились рассказы Току. Она говорила, что можно думать о вещах все, что хочешь. Услышав это от нее, я чувствовала, что могу пойти куда угодно, когда я всего лишь шла по этой тропинке. Но Току никогда не была лгуньей.

— Нет, конечно, она не была лгуньей, — согласился Сентаро.

— Именно так. Она не была лгуньей.

Госпожа Морияма остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на Сентаро и Вакану. Здесь было еще темнее, в тени густого кустарника, каштана и лесных сосен. Небо, видневшееся сквозь просветы в деревьях, было ярко-пурпурно-красным.

— Примерно за неделю до ее смерти, однажды вечером, мы пили какао в моей комнате, и Току начала говорить. Она рассказала мне, что у нее был странный опыт.

Вакана придвинулась ближе к Сентаро.

— Она все время говорила, что нужно слушать голоса бобов, но на самом деле это был первый раз, когда она сама услышала эти голоса. Голоса, отличные от человеческих, то есть.

— Что они сказали? — Голос Ваканы был хриплым.

— Току смеялась, когда рассказывала мне об этом, но она услышала следующее: «Хорошая работа, ты хорошо справилась».

— Так сказали деревья?

— Да. Току сказала, что, когда бы она здесь ни шла, все деревья говорили: «Молодец» или «У тебя получилось». Она никогда не слышала этого раньше. Я не могу забыть ее лицо, когда она рассказывала мне об этом. Я знаю ее с юности, я была на ее свадьбе. Но я никогда не видела, чтобы она выглядела такой счастливой, как в тот вечер. Я чувствовала, что должна рассказать вам об этом, потому что вы тоже знали ее. Нет, ей не нужно сочувствие или что-то еще. В конце концов, она не была несчастна. Я правда думаю, что она слышала шепот деревьев. «Ты сделала это, Токуэ Йосии. Хорошая работа». Я уверена, что они действительно так говорили. То есть…

Госпожа Морияма вытянула руки, указывая на территорию, раскинувшуюся вокруг.

— Здесь мы сажаем дерево, когда кто-нибудь из нас умирает. Одно за другим деревья растут.

Вакана прижалась к Сентаро со спины. Сентаро посмотрел на деревья, окружавшие их. Каждое из них было напоминанием о человеке, который когда-то жил здесь.

— Уже стемнело, не видно, но дерево Току вон там. — Она указала на ближайший курган земли с саженцем в центре. — Мы все говорили об этом и решили посадить сомей йосино. Потому что Току любила вишневые деревья. Она выросла недалеко от местечка Шинширо в префектуре Айти. Очевидно, вишневые деревья там были просто великолепны. Она всегда говорила, что хотела бы увидеть их еще раз. Бук рядом с деревом Току посадили для ее мужа, когда он умер.

Сентаро и Вакана стояли рядом, молча глядя на деревья вокруг. Лес шелестел при каждом дуновении ветра, подрагивали ветви и листья. Как будто Токуэ была где-то рядом и говорила им открыть уши и прислушаться.

Сентаро шагнул к саженцу. Он нежно провел рукой по молодой, новой жизни.

— Токуэ, — сказал он, поглаживая ветви кончиками пальцев.

Госпожа Морияма позади него вздохнула, и Сентаро обернулся.

Он увидел яркую полную луну, поднимающуюся из-за темного силуэта изгороди из остролиста, тянувшуюся по другую сторону поляны, как будто она родилась в эту минуту и в этом месте.

— О! — удивленно воскликнула Вакана.

Луна поднялась выше, колышущиеся на ветру деревья заслоняли ее от взглядов, и полила их лучами пульсирующего света.

Сентаро повернулся к саженцу вишни и прошептал:

— А вот и луна.