Госпожа Морияма повела Сентаро и Вакану назад по дороге между рядами домов, свернула за угол и остановилась у входа в травянистый двор. Это было не так далеко от магазина. Табличка на боку здания гласила: «Зеленый ветер». Они последовали за госпожой Мориямой, идя по ступеням через сад мимо трех одинаковых домов, и направились к четвертому, располагавшемуся в дальнем конце.

Она открыла раздвижную стеклянную дверь.

— Вы не против, если мы пройдем через заднюю дверь, не так ли? — спросила она. — Мы всегда так делали.

Деревянная рама у входа была потертой и побелевшей от частого использования. Через стеклянную дверь они попали в комнату с синим ковровым покрытием. На полу рядом с окном стояла знакомая птичья клетка, но Марви внутри не было. Заметив это, Сентаро бросил быстрый взгляд на Вакану. Она смотрела на пустую птичью клетку полными слез глазами.

— Пожалуйста, заходите.

Это была небольшая комната размером в шесть татами, или площадью около десяти квадратных метров. Сзади предположительно находилась кухня — это подтверждали стоявшие там раковина и холодильник. Потолок из деревянных досок выглядел так, будто был сделан из обрезков древесины. Стены из гипсокартона пожелтели, а кое-где на них были видны темные пятна. Из мебели были лишь комод, письменный стол, ящик из ДСП для хранения книг и маленький телевизор. Постельное белье и другие вещи, вероятно, прятали в стенном шкафу.

— Токуэ в… этом месте?

— Нет. Она скончалась в палате клиники. Но это было так неожиданно. Я в самом деле не ожидала такого.

По настоянию госпожи Мориямы Сентаро и Вакана сняли обувь, оставив ее в саду, и поднялись в комнату Токуэ. Кухня выглядела невзрачной, но возле окна было солнечно.

На коробке из ДСП лежало несколько фотографий.

— Это Току со своим мужем Йосиаки, — сказала госпожа Морияма и приблизила лицо к фотографии, пока она возилась изуродованными пальцами, чтобы взять палочку ладана для подношения.

— Токуэ была такой красивой. — Голос Ваканы звучал приглушенно, как будто у нее был заложен нос.

И правда, подумал Сентаро.

Все фотографии были черно-белыми и, вероятно, сделаны, когда Токуэ было около двадцати лет. Из-за старомодных причесок казалось, что это сцены из старого фильма. Токуэ выглядела энергичной и не страдающей от болезни. У нее был тонкий нос, глаза жизнерадостно сверкали, она очень сильно походила на девушку, которую Сентаро видел во сне. Она ласково улыбалась мужчине, стоявшему рядом с ней, и он явно показывал свою любовь этой улыбающейся молодой женщине.

Фотографии подтверждали то, что Сентаро слышал от Токуэ: ее муж был намного старше нее. Его затылок и наклон плеч указывали на хрупкое, слабое телосложение, как и рассказывала Токуэ. Однако кое-что не совпадало с рассказом. По словам Токуэ, муж был как пальма, поэтому Сентаро представлял себе высокого мужчину, но на фотографии он был среднего роста и лишь немного выше Токуэ.

Это замечание было мимолетным и сделано скорее для того, чтобы отвлечься, так как вскоре мысли Сентаро перетекли в другое русло. Токуэ выглядела такой живой, и он снова задохнулся при мысли о том испытании, которое омрачило жизнь этой улыбающейся пары.

Сентаро и Вакана зажгли палочки ладана, положили их перед фотографиями и сложили руки в молитве.

— Если вы не против… Здесь есть несколько вещей. Току будет рада, если вы возьмете их.

Госпожа Морияма указала на деревянный ящик рядом с маленькой печью в углу кухни. Он был набит утварью для приготовления кондитерских изделий.

— Мы думали разделить их между собой, чтобы вспоминать о Току, но мы все стареем и, вполне возможно, можем взять что-нибудь и умереть на следующий день.

Госпожа Морияма слабо улыбнулась им.

— Вот поэтому лучше им быть у такого человека, как вы, господин Цудзи. Все, что находится в этой комнате, уберут в конце месяца. Все исчезнет.

Сентаро опустился на колени рядом с деревянным ящиком и протянул руку, чтобы потрогать кухонную утварь, которой Токуэ пользовалась в кондитерской группе.

Там был медный котелок и деревянная лопатка для приготовления пасты из сладких бобов, а также ситечко с шелковой сеткой для превращения пасты из грубой в гладкую. Имелись приспособления для нанесения узоров на риккю мандзю, булочки из сладкой бобовой пасты, которые подаются на стол с зеленым чаем, форма для приготовления йокан желе из бобов адзуки и пароварка для данго — сладких рисовых шариков. Здесь также было много посуды для западных кондитерских изделий: миски разных размеров, подносы для тарталеток, жестяные банки для пирожных, кондитерский шпатель, нож и миксер. Внутри пластикового пакета хранилась коллекция металлических наконечников для крема.

Сентаро вспомнил, что Токуэ рассказывала о приготовлении пасты из сладких бобов, когда она впервые появилась на пороге «Дорахару».

«Я делаю ее уже пятьдесят лет».

Он помнил это отчетливо, как и мимолетный проблеск гордости на ее лице, когда она произносила эти слова.

Он слегка коснулся посуды кончиками пальцев.

— Они, видимо, часто использовались.

Он протянул пожелтевшую деревянную лопаточку госпоже Морияме.

— Я в самом деле думаю, что их лучше отдать в кондитерскую группу.

Она покачала головой.

— Кондитерская группа не действовала в течение последних десяти лет или даже больше.

— Что? Но я думал…

— Как только нам разрешили уехать отсюда, мы могли купить все, что захотим. Если мы хотим торт, то можем купить его в супермаркете. Больше не было необходимости собираться всем вместе, чтобы печь торты.

Сентаро тупо кивнул.

— Току всегда была активным инициатором деятельности в группе, поэтому я думаю, что она была расстроена, когда все так получилось.

— Она хотела продолжать готовить сладости, — сказал Сентаро.

— Да. А еще… — госпожа Морияма затихла и зажала рукой рот.

Сентаро разложил все предметы на полу. Затем он выбрал несколько и завернул в хлопчатобумажное полотенце, лежавшее на кухне.

— Спасибо. Я благодарен за это.

Когда еще он снова встанет перед сковородкой? Он не был уверен, что этот день вообще наступит. Тем не менее он сохранит эту посуду в память о Токуэ.

Когда Сентаро закончил и снова сел в главной комнате, он увидел, что госпожа Морияма поставила на стол жестяную банку с печеньем.

— Вот оно. — Она открыла крышку и показала пачку писчей бумаги. — Току отдала мне это письмо перед тем, как ее отвезли в отделение клиники. Она хотела извиниться перед вами, и, если бы не вернулась, я должна была передать это. — Госпожа Морияма протянула раскрытый блокнот Сентаро. Он обменялся взглядом с Ваканой. — Оно не закончено. Так она сказала.

Сентаро взял у нее письмо.

— Если вы не против, почему бы вам не прочитать здесь, где она его написала? Ей потребовалось немало времени, чтобы все записать. Вы же знаете, как медленно она пишет.

Сентаро кивнул и развернул письмо. И снова он увидел тот знакомый волнистый почерк. Каждая буква была четко прописана.

«Дорогой Сентаро,

Прошу извинить меня, если я обойдусь без формальностей. К тому времени, когда вы будете это читать, должно уже потеплеть. Я думала о том, что не стоит писать это письмо, чтобы не показаться старухой, повторяющей одно и то же снова и снова, как заезженная пластинка, но на улице все сильнее холодает, и я беспокоюсь, смогу ли когда-нибудь снова увидеть вас и Вакану. Поэтому я решила написать, потому что я хочу извиниться перед вами. Кроме того, есть еще кое-что, что я просто обязана вам сообщить.

Во-первых, я должна извиниться за то, что довольно рано отпустила Марви, хотя обещала присматривать за ним. Чем больше я прислушивалась к его щебетанию, тем больше понимала, что он просится на волю. Я колебалась, думая о Вакане, но я и сама страдала от того, что не могла свободно выходить на улицу, и чувствовала, что нет причин держать в клетке живое существо, которое к тому же может летать.

Может быть, Марви не выживет, когда окажется вдали от человека, но когда я увидела, как он смотрит на голубое небо и поет: «Выпусти меня, выпусти меня», я больше не смогла этого выносить и решила освободить его. Пожалуйста, передайте Вакане мои извинения.

В детстве я никогда особенно не задумывалась над тем, чем хочу заниматься, когда вырасту. Шла война, и больше всего нас занимало смутное беспокойство о том, чтобы просто остаться в живых. Но после того как я заболела и поняла, что никогда больше не смогу выходить в общество, я начала мечтать о том, кем я хочу стать, что было непросто.

Я уже говорила, что хотела быть школьной учительницей. Мне нравились дети, нравилось учиться. Я училась в школе здесь, в Дзэнсёэне, а когда выросла, я учила детей, здешних пациентов.

Но если быть честной до конца, все, чего я хотела, — выйти за ограду. Я хотела выйти в общество и работать на обычной работе. Я хотела этого по тем же причинам, что и все — быть полезным членом общества и сделать мир лучше.

Я никогда не теряла надежды. Возможно, все было бы по-другому, если бы я постоянно не болела, но даже после выздоровления я не могла покинуть санаторий. Хотя я так хотела работать во внешнем мире, но в реальности мне пришлось жить за изгородью и кормиться на деньги налогоплательщиков.

Я не могу сказать вам, сколько раз желала смерти. В глубине души я верила, что жизнь ничего не стоит, если человек не является полноценным членом общества. Я была убеждена, что люди рождаются служить миру.

Но наступил момент, когда все изменилось, потому что изменилась я сама.

Я отчетливо помню тот день. Была ночь, светила полная луна, и я гуляла одна в лесу. К тому времени я уже начала прислушиваться к шепоту деревьев и голосам насекомых и птиц. В эту ночь луна заливала бледным, ярким светом все вокруг, а деревья, раскачиваемые ветром, казалось, излучали особую энергию. Пока я шла одна по лесной тропинке, я встретилась лицом к лицу с луной. О, какая это была прекрасная луна! Я была очарована. Она заставила меня забыть обо всем, что я пережила из-за болезни, о том, что меня заперли здесь, и о том, что я никогда не выходила на улицу. Затем, как мне показалось, я услышала голос, очень похожий на голос луны, который шептал мне что-то. Он сказал:

Я хотела, чтобы ты увидела меня.

Вот почему я так сияю.

С этого момента я стала видеть все по-другому. Если бы меня не было, не было бы и этой полной луны. Не было бы и деревьев. И ветра. Если мой взгляд на мир исчезнет, то все, что я вижу, тоже исчезнет. Это так просто.

А потом я подумала: что, если это относится не только ко мне? Что, если бы в этом мире не было других людей? Как насчет всех остальных, таких разнообразных форм жизни, которые обладают способностью осознавать присутствие других — что было бы, если бы ни одна из них не существовала?

Ответ заключается в том, что этот мир во всей своей бесконечности исчез бы. Вы можете подумать, что я заблуждаюсь, но эта идея изменила меня. Я начала понимать, что мы родились видеть и слушать мир. И это все, чего мир хочет от нас. Неважно, что я никогда не была учителем или рабочим, моя жизнь все равно имела смысл.

Меня вовремя вылечили, и побочные эффекты были довольно слабыми, поэтому я смогла выходить на улицу.

Вы дали мне возможность поработать в «Дорахару». Я чувствую себя поистине благословенной за то, что у меня был такой опыт.

Но что делать с ребенком, чья жизнь оборвалась еще до того, как ему исполнилось два года? Печалясь, люди часто спрашивают: какой смысл в том, что этот ребенок вообще появился на свет?

Я знаю ответ на этот вопрос. Я уверена, что он появился на свет для того, чтобы воспринимать ветер, небо, слышать их голоса своим собственным уникальным образом. Мир, который чувствует ребенок, существует благодаря ему, и поэтому жизнь ребенка тоже имеет цель и смысл.

Точно так же мой муж провел большую часть жизни в борьбе с болезнями, и могло показаться, что у него было много поводов горевать, когда ему пришлось уехать. Но его жизнь тоже имела смысл, потому что он тоже чувствовал небо и ветер.

Я уверена, что у каждого человека, не только у тех, кто болен болезнью Хансена, наступает момент, когда он чувствует небо и ветер, когда он задается вопросом о смысле жизни.

И я могу ответить ему, я твердо знаю: жизнь действительно имеет смысл.

Конечно, это знание не означает, что все наши проблемы внезапно разрешатся, и иногда просто жить дальше — само по себе суровое испытание.

Но знаете, я была очень счастлива. Я была счастлива, когда мы выиграли судебный иск, и закон, по которому нас держали в заточении, был отменен. Наконец-то я смогла выйти в мир и свободно ходить по улицам. Мы боролись за это десятилетиями.

Но вместе с радостью пришла и боль. Мы могли свободно выходить за изгородь и бродить по улицам, если того хотели. Мы могли ездить на автобусах и поездах. Мы могли путешествовать. Естественно, это было источником огромного счастья, и я никогда не забуду, каково это — выйти на улицу в первый раз после пятидесяти долгих лет заточения. Все выглядело таким сверкающим и ярким. Но пока я гуляла по улице, то начала кое-что замечать. Снаружи, куда бы я ни пошла, я никого не знала, и у меня не было семьи. Я всегда чувствовала себя потерянной и одинокой, словно была в чужой стране.

Было уже слишком поздно. К тому времени, когда мне сказали, что я могу выйти в общество впервые за несколько десятилетий и начать все сначала, все стало слишком трудно. Если бы я стала свободной на двадцать лет раньше, возможно, мне удалось бы начать новую жизнь на свободе. Нас было много, людей в возрасте шестидесяти-семидесяти лет, мимо которых прошла целая жизнь.

Мы обнаружили, что как только испытали радость от того, что снова оказались на свободе в мире, тем острее ощущали боль потерянного времени и жизни, которую уже никогда не вернуть. Возможно, вам знакомо это чувство. Когда кто-нибудь из нас выходил на улицу, он всегда возвращался измученным. Не только физическое истощение, но более сильная усталость души, вроде той, что испытывает человек из-за постоянно терзающей боли.

Вот почему я готовила кондитерские изделия. Я делала сладости для всех тех, кто жил с печалью утраты. И вот как я смогла прожить свою жизнь.

Сентаро, ваша жизнь тоже имеет смысл.

То время, что вы провели за решеткой, то, что вы начали увлекаться приготовлением дораяки — я верю, что все это имеет смысл. Весь опыт складывается в жизнь, и вы проживаете ее так, как можете только вы один. Я уверена, что настанет день, когда вы сможете сказать: это моя жизнь.

Возможно, вы никогда не станете писателем или экспертом в приготовлении дораяки, но я верю, что наступит время, когда вы сможете в полной мере гордиться тем, кем вы стали, гордиться тем уникальным опытом, который вы получили.

В первый раз я увидела вас, когда совершала обычную еженедельную прогулку. Я шла по той улице, любовалась цветущей сакурой и вдруг почувствовала сладкий запах, который принес мне ветер. Так я нашла «Дорахару», а потом увидела вас. Увидела ваше лицо.

Ваши глаза были такими печальными. У вас был такой взгляд, что мне захотелось спросить, что заставило вас так страдать. Так выглядели мои глаза, когда я смирилась с тем, что всю жизнь буду жить за этой колючей изгородью. Вот что заставило меня остановиться возле вашего магазина.

Потом мне пришла в голову одна мысль. Если бы мой муж не был насильно стерилизован и я могла родить ребенка, ему сейчас было бы столько же лет, сколько вам. А потом…»

В последней части письма почерк стал крупнее, а буквы менее отчетливыми. А затем письмо оборвалось, оставшись незаконченным. Сентаро закрыл глаза, держа письмо в руках. Некоторое время никто не произносил ни слова. Вакана, наблюдавшая за Сентаро пока он читал письмо, в конце концов нарушила молчание.

— Жаль, что я не пришла раньше.

Сентаро открыл глаза и посмотрел на нее. Она сняла сумку с плеча, достала из нее бумажный пакет, перевязанный красной лентой с бантом, и осторожно положила перед фотографиями Токуэ.

— Почему бы тебе не открыть его, чтобы Току увидела? — предложила госпожа Морияма.

Вакана кивнула и дрожащими пальцами открыла пакет. Это была белая блузка.

— Я не умею шить, поэтому мы ее купили. Она недорогая, но… — Вакана начала всхлипывать, и госпожа Морияма придвинулась к ней.

— Я уверена, что Току сейчас очень счастлива. — Она подняла блузку, расправила рукава и показала перед фотографией. — Разве это не прекрасно, Току? Вакана принесла блузку, которую твоя мать сшила для тебя.

Она нежно провела согнутыми пальцами по опущенным плечам Ваканы, поглаживая их.

— Вакана, дорогая.

— Вакана, — сказал Сентаро, его голос захлебывался от слез, — спасибо тебе.

Все трое сидели молча, ожидая, пока их дыхание снова не выровняется.

Сентаро смотрел на сад. Пока они изливали горе, время пролетело очень быстро. Солнечные лучи превратились в насыщенное алое сияние, сверкавшее на траве. Сентаро вытер глаза и посмотрел на пустую птичью клетку. Госпожа Морияма проследила за его взглядом.

— Току все думала, как перед вами извиниться.

— А, вы имеете в виду канарейку? — спросила Вакана.

— Да. — Госпожа Морияма опустилась на колени перед Сентаро. — Не знаю, стоит ли мне это говорить, ведь вы только что отдали ей блузку и все такое, но… как его там зовут? Ма-а…

— Его зовут Марви. — Вакана подняла голову.

— Она сама решила освободить Марви. Даже не спросив тебя.

— Она не знала, как ей это объяснить.

— Она написала об этом в письме, — сказал Сентаро.

Вакана кивнула.

— Все в порядке. Я уверена, что Марви хотел летать.

— Сначала Марви оставался в саду и на крыше, просто гулял там. Он прилетал сюда, чтобы поесть.

— Он летал? — Вакана вытянула шею, чтобы посмотреть. Ее щеки все еще были мокрыми от слез. — Он всегда не очень хорошо летал.

Госпожа Морияма склонила голову набок.

— О, вовсе нет. Я все еще вижу, как он летает с крыши на крышу.

— Он летает? Марви?

— Все его подкармливают.

— Правда? — Лицо Ваканы смягчилось впервые с тех пор, как они вошли в комнату.

— Разве это не здорово? — сказал Сентаро.

Вакана выразительно кивнула.

— Может быть, я была слишком заботливой.

Госпожа Морияма неожиданно рассмеялась.

— Возможно, неприлично говорить такое о человеке, который только что умер, тем более о человеке, которого я любила, но как близкий друг Току я чувствую, что могу сказать все, что угодно.

— Например? — спросил Сентаро.

— Ну, она была склонна драматизировать.

Сентаро и Вакана озадаченно переглянулись.

— Когда она отдала мне его… — Госпожа Морияма посмотрела на письмо, лежащее рядом с блузкой. — Я не хотела читать, но оно не было запечатано в конверт, и я смогла немного разглядеть написанное. «Все разнообразные формы жизни, которые обладают сознанием» и так далее. Она писала об этом, не так ли?

— Да.

— Ах, она опять за свое, подумала я, когда увидела это. Она часто использовала слово «Слушать»?

Сентаро кивнул.

— Не подумайте обо мне плохо, прошу вас. Когда Току встречала кого-то, кто ей нравился, она всегда так делала. «Скажи им, чтобы они слушали голос бобов адзуки», и так далее, и так далее. И как луна шептала ей и так далее.

— Но я… — прервал ее Сентаро. — Я благодарен за это письмо. И я хочу, чтобы Вакана тоже прочитала его. Может быть, это слишком драматично, но оно мне очень помогло.

Вакана снова зажмурилась. Все еще улыбаясь, госпожа Морияма посмотрела на них.

— Может, прогуляемся? — сказала она и встала. — Мы можем поболтать с Току.

— С Токуэ? — Глаза Ваканы широко распахнулись.