Втроем они пошли по дороге, пересекавшей территорию санатория. Сентаро нес клетку с Марви. Как только они отошли подальше от магазина, их вновь настигла тишина.

— Когда все началось, мы не могли получить качественного лечения, так как у нас еще не было промина.

Промин. Так назывался препарат, который использовали для лечения болезни Хансена. Благодаря прочитанным в интернете статьям Сентаро и Вакана знали, какие изменения он принес, положив конец долгой истории страданий.

— Но ведь это лекарство помогло вылечить вас, не так ли? — спросила Вакана, стоявшая рядом с Токуэ.

— Мы все слышали о нем и о его невероятной эффективности. Но оно не доходило до Японии. Вот почему мы, пациенты, объединились, чтобы добиться справедливости, и начали кампанию за доступ к промину. В каждом санатории гремели протесты. Если бы мы решились совершить что-то подобное чуть раньше, нас бы бросили в камеры заключения.

— Камеры заключения? У вас такое было? Я… — Сентаро в замешательстве умолк, едва не выдав кое-каких подробностей о своем собственном опыте пребывания в камерах.

— В санатории Кусацу была одиночная камера. В каждом санатории были камеры, но если кого-то отправляли в изолятор Кусацу, то шансов вернуться живым было мало. Людей запирали на несколько месяцев подряд в темной комнате, куда не проникали солнечные лучи. Зимой камеру заваливало снегом, они замерзали там и умирали.

Лицо Ваканы выразило потрясение.

— Люди сходят с ума в темноте и умирают, — мягко сказала Токуэ. — Людей, из этого санатория, начавших забастовку, тоже отправляли в тюрьму в Кусацу, и они умерли там.

Сентаро сравнил то, что Токуэ, должно быть, видела здесь в молодости, с мыслями о собственном пребывании за решеткой. Что же ей пришлось пережить?

— Если бы я не заболела, я бы и не задумалась о том, что происходит с людьми, страдающими от этой болезни. Когда я была маленькой, я видела, как бродяг увозили на полицейских грузовиках, потому что подозревали, что они больны проказой. Приходили работники здравоохранения и безжалостно посыпали их белым порошком, пока они корчились в кузове. Поскольку я не раз видела подобное зрелище, я боялась прокаженных. Долгое время после того, как я приехала сюда, я не могла видеть их каждый день. Даже учитывая, что сама была такой же.

Сентаро хотел сказать что-то сочувственное, но не нашел подходящих слов.

— Сюда привозили и безнадежных пациентов. Болезнь оставила следы на всем их теле, — продолжала Токуэ приглушенным тоном. — Были люди с узелками, большими шишками и струпьями — вот что эта болезнь может с вами сотворить. У одних отваливались пальцы, у других — нос. До появления лекарств это случалось нередко. Ужасно видеть, как страдают люди, зная, что то же самое случится и со мной. Я была в ужасе.

Токуэ остановилась. Они дошли до одинокого небольшого холма, который выглядел рукотворным. Трава, цветущая поздней осенью, покрывала склон, там же росли деревья и кустарники.

— Все тосковали по дому. Сюда мы приходили, когда тоска становилась особенно невыносимой. — Токуэ указала на ступени, вырубленные в земле и ведущие вверх по склону. — Этот холм был здесь еще до моего приезда. Способные работать пациенты построили его из земли, которую они выкопали, когда их заставили вырубать лес. Люди поднимались на него, чтобы увидеть горы вдали и подумать о том, откуда они пришли.

— Токуэ, вы тоже сюда забирались? — спросила Вакана.

Токуэ стояла неподвижно. Она не шелохнулась, не сделала попытки подняться по ступенькам.

— Да, поднималась. Много раз. Но это только сильнее печалило меня, потому что я не могла выйти на улицу. Я была очень несчастна, правда. Поэтому я перестала приходить сюда. Вместо этого… — она прервалась и громко чихнула один раз, затем снова достала салфетки, чтобы высморкаться. — Простуды, которые ходят в этом году, довольно упрямые. —Токуэ вдруг улыбнулась. — Он завещал мне, чтобы я плохого про него не болтала.

Сентаро недоуменно посмотрел на Токуэ.

— Мой муж, — ответила она. — В последний раз, когда я была там, я плакала в одиночестве, когда кто-то заговорил со мной. Человек, который стал моим мужем.

— Правда? Каким он был? — спросила Вакана.

Токуэ рассмеялась.

— Что я могу сказать? Я все еще не знаю, — сказала она в недоумении.

Они снова отправились в путь по тропинке, ведущей из густого леса. Толстый слой листьев покрывал землю. Сентаро казалось, что они бредут по какому-то древнему лесу, а не по территории санатория.

Токуэ шла впереди, Сентаро и Вакана молча следовали за ней.

Внезапно она вновь заговорила, как будто что-то вспомнила.

— Он не мог пойти на войну, потому что у него с рождения было слабое сердце. Но он работал. Сможете ли вы угадать, чем он занимался?

Сентаро покачал головой.

— Он работал в кондитерской в Йокогаме.

— Правда? Тогда…

— Да. Я научилась всему, что знаю о кондитерском деле, у своего мужа.

— Так вот откуда вы все это знаете, — ответил Сентаро, и голос его впервые прозвучал отчетливо с тех пор, как он ступил на землю Дзэнсёэна.

— Теперь я понимаю, — сказала Вакана, стоявшая рядом с ним.

— Он был высоким человеком — как пальма. После того как он узнал о болезни и бросил работу в кондитерской, он решил умереть в дороге. Он объехал всю Японию, как нищий. Но было бы лучше, если бы он сразу приехал в санаторий.

— Наверняка он хотел сбежать от всего этого, — сказала Вакана.

Токуэ посмотрела на Вакану, и ее лицо болезненно искривилось.

— Да, наверное, хотел. Возможно, ты права. К тому времени, когда его привезли сюда, болезнь уже зашла слишком далеко. Он постоянно метался и ворочался из-за боли. Я не могла смотреть на него. Раны воспалились до такой степени, что на руках у него появились дыры. Но знаете, я почти никогда не слышала, чтобы он жаловался или проклинал богов. Этот человек обладал огромной силой воли.

— Почему… почему с ним случилось такое?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Вакану Сентаро, не сводя глаз с Токуэ.

— Почему простой кондитер должен так страдать?

— А ведь и правда, — сказала Токуэ, медленно идя впереди. — Правда, разве это не… — повторила она. — Все, кто когда-либо сидел здесь взаперти, думал об этом. Я бы хотела связаться с богами — если они действительно есть — и задать им хорошую взбучку за все, через что они нас заставили пройти.

— Нелегко вам пришлось, — сказал Сентаро.

Токуэ выразительно кивнула.

— Но знаете, мы просто пытались жить дальше, жить как можно лучше.

Она остановилась. Сентаро и Вакана тоже остановились.

— В прежние времена, если случался пожар, пожарная машина не приезжала к нам. Если случалось преступление, не приезжала полиция. Вот как мы были изолированы. Нам приходилось все делать самим. Мы создали свои собственные комитеты жильцов и даже сделали себе деньги. У нас была валюта, которую нельзя было использовать нигде, кроме как здесь.

— Даже деньги? — разинула рот от удивления Вакана.

Токуэ кивнула.

— Именно, — сказала она. — Выбора не было. Нам всем пришлось объединиться, чтобы выжить. Одна женщина раньше была гейшей. До болезни она шила кимоно и преподавала пение традиционных баллад. Бывший учитель организовал школу для детей. Парикмахер стриг людей. Вот так мы все и делали. У нас были группы западного и японского рукоделия, а также свое объединение садоводов и пожарная команда.

Токуэ снова медленно зашагала вперед. Крошечные цветы на обочине тропинки трепетали под дуновением ветерка. В любом другом месте это был бы прекрасный лесной пейзаж, пришло на ум Сентаро.

— У каждого из нас свой опыт. Как говорила та гейша, у каждого свой талант. Так как у нас с мужем не было каких-то определенных способностей, мы не думали о том, чтобы присоединиться к какой-нибудь из рабочих групп.

Сентаро и Вакана шли позади и остановились, когда Токуэ обернулась. Ее голову обрамляли нежные полевые цветы на заднем плане.

— Мы присоединились к группе кондитеров.

— Были и такие? — сказал Сентаро.

— Да, были. По-видимому, уже долгое время. Вначале это были просто люди, которые собирались вместе, чтобы приготовить толченый рис на Новый год и кусамоти — лепешки из колотого риса с полынью и пастой из сладких бобов весной. Я думаю, что группа была основана профессиональным кондитером, который раньше приезжал сюда.

— Так вот почему вы делали сладкую бобовую пасту последние пятьдесят лет!

Сентаро хлопнул в ладоши. Наконец-то тайна была раскрыта.

— И не только бобовую пасту, как вы помните. Мы делали и кондитерские изделия в западном стиле.

— И вот почему вы придумали класть сливки в дораяки, — взволнованно произнесла Вакана.

— Именно так, — улыбнулась Токуэ.

— «Кондитерская группа Дзэнсёэн»… — повторил Сентаро.

— Да, она существует уже давно. Мы должны были сделать что-то, чтобы жизнь стала лучше. От этой болезни зрение слабеет, а чувствительность пальцев рук и ног постепенно теряется. Но почему-то чувствительность языка страдает в последнюю очередь. Вы можете себе представить, каково это для человека, который не видит и не чувствует, попробовать что-то сладкое?

Сентаро глубоко вдохнул. Он не находил слов.

— Ничего себе, — сказала Вакана и замолчала.

— Нелегко вам пришлось, — сказал Сентаро, приходя в себя.

Токуэ что-то неразборчиво пробормотала.

— Те, кому действительно было тяжело, лежат вон там, — со слабой улыбкой сказала она, указывая скрюченными пальцами на тропинку — туда, где она заканчивалась и лес уступал место кустарнику.

Они увидели каменную башню, возвышающуюся над подстриженной травой.

— Здесь покоится мой муж, — сказала Токуэ, подходя к башне медленными, обдуманными шагами.

— В прежние времена, если становилось известно, что кто-то болен проказой, вся семья должна была покинуть свой дом. Вот как сильно люди этого боялись. Именно поэтому имена большинства из нас были вычеркнуты из официальных семейных реестров и так и не были восстановлены. Токуэ Йосии — это имя, которое мне дали, когда я приехала сюда.

— Что? — уставился Сентаро на Токуэ. — Это не ваше настоящее имя?

Вакана тоже широко раскрыла глаза в недоумении.

— Именно. Это не мое настоящее имя.

— Действительно… Я не могу поверить… — Сентаро не смог закончить фразу и замолчал. Вакана не произнесла ни слова.

Они дошли до каменной башни и остановились перед ней.

— Это дом-усыпальница для тех, кто умирает в Дзэнсёэн.

— Что такое усыпальница? — спросила Вакана.

— Место, куда кладут кости. У нас нет могил. Мой муж, Йосиаки, тоже здесь. Наконец-то он перестал мучиться от боли. Я уверена, что он мечтает о своих любимых булочках с бобовым джемом.

Токуэ сложила руки вместе.

— Йосиаки, сегодня я привела к тебе этих молодых людей.

Сентаро наблюдал за ее маленькой фигуркой: Токуэ стояла спиной к нему. Он поставил птичью клетку и подошел к Вакане, и вместе они сложили руки в молитве.

Бюльбюль издал длинную мелодичную трель, и Марви, откликнувшись, защебетал.

[П/П: Бюльбюль — птица из отряда воробьинообразных. Большинство видов встречается в Африке и в Азии, в том числе в Японии.]

— Я… — Токуэ опустила руки. — Настал день, когда нам наконец-то разрешили покинуть это место, и я думала, что смогу вернуться домой. Но это оказалось трудно. Мои мать и братья к тому времени уже умерли. Я связалась с сестрой, но… она умоляла меня не возвращаться, и я не смогла. Мне некуда было возвращаться. У Йосиаки тоже не было семьи, которая приняла бы его обратно. Здесь лежат кости более четырех тысяч человек. Когда закон отменили, на одно счастливое мгновение мы подумали, что сможем вернуться домой. Но с тех пор прошло больше десятка лет, и почти никто не пришел забрать нас обратно. Мир не изменился. Он такой же жестокий, каким был всегда.

Токуэ говорила спокойно, как будто рассказывала о совершенно посторонних людях. Затем она повернулась к Вакане и улыбнулась.

— Прости, что так опечалила тебя сегодня, моя дорогая. Но, скажу тебе, у меня отлегло от сердца, когда я поняла, что могу говорить об этом. Спасибо, что выслушала.

Вакана быстро покачала головой из стороны в сторону, как бы говоря: «Ничего страшного».

— Если хотите, расскажите мне еще что-нибудь, — сказала она.

— И вам тоже спасибо, босс, — повернулась Токуэ к Сентаро.

— Ничего страшного, правда. Вы очень сильно помогли нам, взяв канарейку. Кроме того… Я хочу спросить у вас кое-что. Можно мне прийти сюда еще раз?

Токуэ посмотрела на Сентаро и кивнула.

— Я бы с радостью, но… — Ее голос оборвался, точно она хотела озвучить какую-то мысль и не смогла.

Широкая тропинка повела их прочь от усыпальницы. Вдалеке виднелись очертания магазина и здания — наверное, то были купальни. Они могли бы пойти прямо по этой тропинке, но Токуэ решила повести их более длинным окольным путем через лес.

Когда они снова вернулись и проходили через центр парка, Сентаро почувствовал, будто кто-то коснулся его спины. Он обернулся и увидел каменную башню усыпальницы.

Четыре тысячи душ. Четыре тысячи человек, которые так и не вернулись домой. Он почувствовал, как они пристально смотрят на него откуда-то сверху.

Продолжение следует...

Работала над переводом (команда RanobeList):

Не забудьте вступить в нашу группу ВК: https://vk.com/ranobelist