— Фу-хи-хи…

Я тонула в этой музыке.

С того самого дня я – каждый день, снова и снова, без конца и края – ставлю её на повтор, забывая, как дышать, и моё дыхание вырывается прерывистыми, хриплыми толчками. Грудь колет. Жарко. Кажется, меня изнутри сжигает заживо.

— Хи-хи… Хи-хи-хи-хи-хи…

То, что вырвалось наружу, – вовсе не предсмертный хрип, а смех. Эмоции, перешагнувшие некую черту – и положительные, и отрицательные – просто превращаются в смех и изливаются наружу. Именно такая реакция.

— Потрясающе… так потрясающе… так... так здорово… хи-хи…

Качество звука ужасное, но я терплю.

Потому что это не официальный релиз.

Это данные, которые я тайком записала и украла во время сессии.

Новые песни YOHILA – «Sorrow & Love» и «Youth and Cyanide» – обе невероятны, песни божественного уровня. Но та, что сильнее всего свела меня с ума, – это «Sorrow & Love».

Музыка, которую она создала, вообразив, будто потеряла его. Вообразив… иными словами, это песня, переполнившая чашу, текст, написанный исключительно из воображения. Произведение, рождённое только из фантазии.

В таком случае…

«Джун-тян, Джун-тян, JUN-сама, Джун-тян, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама, Джун-тян, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама, Джун-тян, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама, JUN-сама…»

Я не могу не думать об этом. Просто не могу.

— А что, если бы это было не просто воображение… а она на самом деле потеряла бы его? Какую удивительную музыку она создала бы тогда? Фу-хи…

Запершись в своей комнате, я смеялась, как сумасшедшая, слушая её музыку. Моё лицо, должно быть, было искажено сильнее, чем любой эффект дисторшена.

— Фу-хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи…

Тук-тук.

Внезапно кто-то похлопал меня по плечу сзади.

Я машинально обернулась, всё ещё в наушниках и с искажённой физиономией.

— Фу-хи?

Передо мной стоял мой друг детства с выражением глубокого раздражения на лице.

— Чё-о-о-о-о-о-о?!

Я свалилась со стула и рухнула на пол. От удара наушники вылетели, и в комнате воцарилась тишина, но моё сердце билось так бешено, будто готово выскочить из груди.

— Й-й-й-йо-кун?! Какого…

— Йо-кун?

Я была настолько растеряна, что непроизвольно вернулась к его старому прозвищу. Сразу поправилась:

— Кузуджиро! Ты что здесь делаешь?! Это же моя комната, ты понимаешь?!

— Я зашёл поприветствовать твою маму, а она такая: «Ой, Йоджиро-кун! Как давно не виделись! Заходи, заходи… Харука у себя в комнате. Я вас не побеспокою, оставайтесь сколько угодно!»

— Чёртова маман!

— Так грубо говорить – уже перебор. Ты что, вступила в бунтарский возраст?

Кузуджиро усмехнулся. Игнорируя моё замешательство, он нагло уселся на край моей кровати и серьёзно произнёс:

— Я за тебя переживал, вот и пришёл проверить... Ты же не пришла в школу в день проверки посещаемости? И, кажется, в последнее время ты вообще заперлась у себя. Я подумал, не случилось ли чего.

— …Ничего такого, – пробормотала я, отводя взгляд. – Это не твоё дело.

— Ещё как моё, – твёрдо ответил он.

Его голос прозвучал иначе – не так, как обычно, – и я посмотрела на друга детства. Он пристально смотрел на меня.

Но как только наши глаза встретились, его серьёзное лицо тут же расплылось в ухмылке, будто всё это было лишь иллюзией.

— Если речь идёт о моём лучшем друге Сигурэ… верно?

— А?! Т-ты…

— Хару-тян, – перебил он, возможно, в отместку.

Он назвал меня моим старым прозвищем.

И с легкомысленной улыбкой и непринуждённым тоном добавил:

— Как-нибудь сходим на свидание?

— А?..

Я не поверила своим ушам.

А потом усомнилась в здравомыслии своего друга детства.

И, наконец…

— Ч-ч-ч-что ты несёшь?!

…В своём собственном разуме – за то, что мелькнула мысль: «Я счастлива», в тот самый момент, когда он пригласил меня.