Старик Мэтью, который обучал меня и Кайла фехтованию, был бывшим наёмником и любил повторять: «Даже если на тебя нападёт упырь, ты выживешь, если сохранишь способность здраво мыслить». Шрамы покрывали его правую руку до самого локтя. Говорили, что он проявил недюжинную храбрость в кишащем упырями лесу Хиллхейм.

Но на меня напал не упырь, а само время. Я не спала всю ночь, пытаясь собраться с мыслями и придумать способ вернуться, и совершенно забыла об объяснительной, которую должна была сдать Иллестии. Пришлось быстро написать её во время утренних занятий. Вскоре выяснилось, что из-за спешки в некоторых местах я просто написала строки из песни про малышку-гремлина.

— Привет, Далтон. Твоя любовь к детским игрушкам впечатляет.

Во время занятий по фехтованию Болтон отвёл меня в кабинет студенческого совета. Он протолкнул меня в дверь, а сам исчез. Иллестия осуждающе ухмыльнулся.

— Рада, что ты оценил. Надеюсь, Белль тоже останется довольной.

— Ха-ха, Флора сказала бы, что всё в порядке. Но не думаю, что профессор Хамфрис с ней согласится.

Он отложил в сторону гору бумаг на столе и махнул мне рукой. Я медленно отодвинула стул, вспоминая, как недавно сидела напротив совсем другого Керана Иллестии.

— Итак, я подумал, что надо научить тебя писать объяснительные.

— Не знала, что наследный принц Иллестии достаточно искусен в писательстве, чтобы учить кого-то. Тебе часто приходилось писать объяснительные?

— Мне часто приходилось извиняться перед матерью, чтобы она меня не била.

Никогда бы не подумала, что в этом мире смогу узнать что-то новое об императрице Кейтлин. Я вздохнула и взяла стопку бумаг, которую протянул мне Иллестия. Это была объяснительная, которую я написала утром.

Внимательно перечитав её, я поняла, что она действительно далека от идеала. Помимо того, что половину текста составляли строки из песни, во многих предложениях просто не было смысла. Всё было настолько плохо, что даже мне самой не всегда удавалось понять, что я пыталась сказать в том или ином предложении.

Да, я не очень хороша в этом. Величайший шедевр в моей жизни — это любовное письмо, написанное в подростковом возрасте, когда я не могла контролировать свои чувства и бесконечно влюблялась (о чём постоянно беспокоился Маверик Виллард!). И тогда за свои старания я стала объектом насмешек.

— Думаю, твоя писанина тянет на шедевр, — сказал Иллестия. 

Я разозлилась, но решила, что лучше промолчать, когда прочитала предложение: «Клянусь тебе, дражайшая подруга, ядром магической цепи, что никогда не нарушу закон Фишера!».  Эту часть я писала на уроке магии.

В итоге мне пришлось старательно выводить буквы под чутким руководством Иллестии. В отличие от Болтона, он оказался неплохим учителем. Он не заставлял бездумно писать слова под диктовку, как это делал профессор Хамфрис, а, скорее, направлял, чтобы я сама пришла к нужной мысли.

Но в нынешней ситуации мне это было абсолютно не нужно.

— Иллестия, просто скажи, что я должна написать, чтобы ты отпустил меня.

— С таким отношением я тебя вообще не отпущу.

— Ты ведь понимаешь, что это не заставит меня раскаяться? Честно говоря, после того, как напишу объяснительную, я собираюсь пойти и купить ещё зефирных зверей. Зефирные львы идеально сочетаются с горячим шоколадом.

— Ты действительно неисправима, Далтон.

Уголки губ Иллестии изящно поднялись. Но в его улыбке всё ещё был намёк на презрение. Меня вдруг разозлила мысль о том, что какой-то дурацкий зефирный кролик, ударивший Флоренс Белль своим мягким телом, имел для него такое большое значение.

— Тебе так нравится Белль? — импульсивно спросила я. — Почему? Потому что она красивая? Потому что она милая?

— Есть хоть одна причина, по которой я должен тебе отвечать? — спросил Иллестия, зачёркивая пером с красными чернилами то, что я только что написала. Меня оскорбляло его нежелание смотреть мне в глаза и резкий тон.

Обычно в такой ситуации было два варианта: либо отвернуться и никогда больше не оборачиваться, либо вцепиться в него и не отпускать, как Лилу, самая храбрая кошка на свете.

Я подумала, что было бы неплохо немного пошутить. В последнее время моя жизнь стала такой беспокойной, что не хватало времени даже на волшебную подушку-пердушку.

— Конечно, ведь в параллельном мире я была твоей возлюбленной, — сказала я так торжественно, как только могла. Тогда Иллестия наконец поднял голову и посмотрел на меня. Линия, которую он провёл на бумаге, дрогнула.

— Далтон, ты… Тебя ударили по голове на уроке фехтования?

Иллестия решил, что я сошла с ума. При виде его нахмуренных бровей и ресниц, трепещущих, словно крылья бабочки, я испытала такую же радость, как когда подшутила над профессором Хамфрисом во время «инцидента с вытянутым лбом».

— Хочешь знать, кто такая Розмари Блоссом? В мире, из которого я пришла, так звали твою обожаемую Флоренс. Секретарь студсовета с распущенными светлыми волосами, фиолетовыми глазами и личиком как у фарфоровой куклы. Я пришла из другого мира.

— Что?..

— Там ты тоже президент студсовета, и мы с тобой… мы страстно любили друг друга. Я не шучу! Наверное, поэтому я так расстроилась. Ты ведь ведёшь себя так, будто тебе наплевать на меня.

У меня даже получилось пустить слезу, представив себе самый жуткий кошмар на свете. Я представила, что мой злобный близнец обманом заставил родителей передать ему поместье Далтон, а я навсегда застряла в Академии Фитцсиммонса.

— Мне позвать профессора Чепмена?

— Спасибо за заботу, но я не спятила. Я даже могу описать шрам у тебя на спине. Болтон продолжает вести себя как параноик?

Когда Иллестия упал в обморок в секретной комнате императрицы Кейтлин, я случайно увидела его полуобнажённый торс, пока поднимала его. У него на пояснице был длинный горизонтальный шрам — судя по форме и цвету, не очень старый.

Тогда я не особо об этом задумалась, но когда я узнала, как старшая сестра Эдгара стала инвалидом, мне стало понятно, что это очень похоже на покушение. Шрам, оставшийся после покушения на жизнь Керана Иллестии, был свидетельством того, что его охранник, маркиз Болтон, допустил ошибку.

Иллестия выглядел совершенно растерянным, когда я переплела правду с ложью. Он несколько раз открыл рот и снова закрыл его, перевернул лист, почти полностью исписанный красными чернилами, и наконец-то сказал то, чего я от него ждала:

— Можешь идти, Далтон.

— Правда? Но я, кажется, ещё недостаточно раскаялась в содеянном.

— Достаточно.

Я переступила порог кабинета студсовета, с сожалением глядя на Иллестию, и в то же время ликуя в душе. Но даже после всего этого меня не покидало желание подразнить его, поэтому я просунула голову в щель до того, как дверь успела закрыться, и сказала:

— Эй, Иллестия, не мог бы ты звать меня «Ари»? Мне так хочется услышать от тебя имя, которым ты называл меня в другом мире.

Он назвал меня так всего один раз, но назвал ведь! Его дежурная улыбка дала трещину. А я, выйдя из коридора и завернув за угол, засмеялась. Это была безоговорочная победа над «Принцем с заледеневшим сердцем», даже кровь которого, должно быть, была ледяной.

* * *

Возможно, причина в том, что приближался конец семестра, но людей в библиотеке было особенно много. Я бродила мимо студентов с охапками книг и осматривала книжные стеллажи. Нужно было найти «Патчноут».

В этот мир меня привела Розмари Блоссом, а значит, Флоренс Белль могла отправить меня обратно. Но перед тем, как проверять эту теорию, нужно было попытаться самой разузнать как можно больше. Одной попытки убийства мне хватило.

Имена Керана Иллестии и Эдгара Рамоса были написаны в Патчноуте. Если Блоссом и Белль — две личности главный героини, она могла стать ключом к разгадке.

Я вспомнила, как встретила Иллестию в библиотеке. «Патчноут» был у него в руках. Кажется, он нашёл его где-то здесь.

Я пыталась вспомнить, с какой стороны он тогда появился, но всё, что всплывало в памяти, — это его удивительно прекрасное лицо среди летающей книжной пыли. О, Ариэль, ну почему ты так слаба к красивым мужчинам?

Я злилась на себя за то, что не могла вспомнить, где видела «Патчноут». Библиотека Академии Фитцсиммонса была чрезвычайно большой. Казалось, что здесь собрали больше половины книг континента (Но это, конечно, не так. Просто маги любят искать ответы на любые вопросы именно в книгах). Кроме того, книги так плотно стояли на книжных полках, что иногда приходилось доставать их со скрипом.

Пока бродила, я наткнулась на место, где людей было не так много. Я провела в Академии уже десять лет, но впервые дошла до противоположной от входа стены библиотеки. И, конечно, именно здесь и был «Патчноут».

Мне повезло, что я наткнулась на него. Но не повезло, что он стоял так высоко, что я не дотянулась бы даже на цыпочках.

Для того, чтобы взять стремянку, нужно было снова пересечь море книг, и я не была уверена, что, вернувшись, смогу снова отыскать нужную мне полку.

Жаль, что среди всей изученной мной магии поддержки не было ни одного заклинания, которое могло бы быть полезным в этой ситуации. Я проклинала себя за недальновидность, потому что могла вспомнить только усиливающее заклинание, которое выучила специально для того, чтобы тайком наложить его на свой деревянный меч перед началом спарринга с Болтоном.

— Если я наложу на книжный стеллаж заклинание, которое раскачивает детскую колыбель…

— …То он рухнет и раздавит тебя. Но можешь попробовать, если хочешь.

Обернувшись на, казалось бы, дружелюбный голос, я чуть не уткнулась носом в грудь Керана Иллестии. Наверное, я случайно наступила ему на ногу, а после почувствовала, как край книги уткнулся мне в спину.