Может, всё дело в том, что ветер изменил направление, а может, в том, что голос Элизабет Маккарти был таким громким из-за волнения, но мы с Кайлом отчётливо услышали каждое слово её восхитительного признания. Она словно сошла с картины: ветер развевал её длинные волосы, а сама она открыла маленькую коробочку и, опустившись на колено, торжественно преподнесла её возлюбленному.

Бреннан застыл на месте и слегка задрожал, а затем прикрыл рот рукой. В коробочке было колечко с незамысловатым дизайном. Судя по тому, как тускло мерцал драгоценный камень на нём, оно не совсем подходило для предложения руки и сердца.

Тем не менее, Бреннан без колебаний принял его и надел на палец. Я изо всех сил всматривалась в пространство над его головой. На мгновение там что-то мелькнуло, но, наверное, мне просто показалось. В любом случае, буквы над его головой я так и не увидела, сколько бы ни тёрла глаза.

Но Кайл наверняка их видел.

— Над ним появился статус невесты, а не жениха. Ну, наверное, так даже лучше, — пробормотал он.

— Будь у меня такая сила, я бы заставила Кристу Эдвардс поцеловать задницу тролля.

— А кто тебе сказал, что она этого не делала?

Мы оба представили, как Эдвардс благоговейно целует серый, забрызганный грязью зад, и тихо засмеялись.

— О, Элизабет! Моя сладкая зефирка, бабочка на моих губах!

Переполненная чувствами невеста в лице Бреннана обняла своего жениха по имени Элизабет. По воздуху разлился чистый, словно мерцание звёзд, смех Лиз. Возлюбленные кружили под музыку, исполняемую оркестром зачарованных кукол, словно фарфоровые фигурки в музыкальной шкатулке.

Всё это выглядело так романтично, что даже громкие взрывы мана-салютов ощущались как праздничный фейерверк, заявляющий всем вокруг о их любви. Идеальное окончание банкета в честь Месяца Любви.

Я вдруг почувствовала какое-то напряжение. А когда посмотрела на Кайла, поняла, что с ним происходит то же самое. Похоже, дело было не только в том, что он почувствовал мой взгляд.

Мы так долго смотрели друг на друга, что стало неловко. Непрекращающиеся вспышки фейерверков окрашивали его зелёные глаза во все возможные цвета, и тут же отбрасывали тёмную тень на левую сторону его лица.

— Карманные часы моего дедушки… Я просто не мог отдать их ей, — произнёс он. Судя по слегка дрожащему голосу, он сказал это импульсивно.

— Ей — это Розмари Блоссом?

— Розмари Блоссом, или как там ещё она себя называет.

— Когда это должно было произойти? Твоя судьба ведь тоже должна быть записана прялкой, верно?

— Вообще-то у меня нет нити судьбы. И «четвёртой стены» для меня тоже не существует.

Другими словами, Кайл, похоже, наслаждался свободой в пределах того, что допустимо в этом мире. Такова его роль. На первый взгляд его положение казалось куда лучше, чем у главных героев-мужчин. По крайней мере, решения, которые он принимал, не были продиктованы какой-то там нитью.

Однако другие не осознавали, насколько были ограничены в своём выборе, поэтому трудно сказать, кому проще — им или Кайлу. Иногда неведение — это великое благо, особенно когда дело касается великой прялки, ткущей полотно твоей судьбы.

Кроме того, для Кайла отсутствие нити судьбы вовсе не означало свободу. Я вспомнила, как у него пошла кровь в теплице профессора Стаффорда. Даже без «четвёртой стены» он был в ловушке этого мира.

— Из-за того, что у меня нет нити, система не может навязать мне эмоции. Но я всё равно остаюсь одной из целей Розмари Блоссом, поэтому она была обязана что-то сделать.

— Потому что все цели должны любить Блоссом.

— Поначалу казалось, что боль — хороший способ контролировать меня. Но вскоре возникла проблема.

— Проблема?

— К боли рано или поздно привыкаешь.

Кайл сказал, что примерно на пятый год привык к боли, которая возникала всякий раз, когда он отвергал Блоссом.

— Я не просто разлюбил её, Ариэль. Я никогда и не любил её, — резко сказал он, словно выплёвывая слова. А затем из уголка его губ потекла кровь. Я торопливо достала из кармана платок и потянулась к нему, но он увернулся, а затем крепко схватил меня за запястье.

— Эй, что ты делаешь?

— С самого начала моё сердце было в чужих руках. Как и карманные часы. Даже Блоссом не стоит претендовать на них.

Слова срывались с его губ резко, как хруст переломленной ветки. Мы стояли так близко, что едва не касались друг друга носами, и я ясно видела, что в его глазах нет ничего, кроме моего отражения. Жара, которая должна была спасть к вечеру, как будто набрала новую силу. Но все сомнения, которые не давали покоя моему сердцу, развеялись.

Чувства Кайла к Блоссом никогда не были любовью. Этого не могло быть. И это, должно быть, ужасно угнетало его. Он был до невозможного упрям, и, возможно, я даже знала, из-за кого он стал таким. Да, я прекрасно знала, кто этот человек.

Может, я была не слишком проницательной, но я и не была настолько глупой, чтобы не заметить смертельную опасность. Дыхание Кайла казалось слишком горячим, чтобы какая-то героиня третьего плана могла устоять перед ним.

— Верно. Это я виноват, что Блоссом не может получить истинную концовку.

— Кайл.

— Потому что я не люблю Блоссом.

— Кайл!

— Потому что я люблю другую.

— Кайл Дэмиен Виллард!

— Я тебя…

Слова давались ему с огромным трудом, но он не смог договорить. Его тяжёлое тело медленно начало падать. Я едва смогла поймать его.

Мне вдруг вспомнилось время, когда он был плаксивым юным господином особняка Виллард. В такой же день, как сегодня, я обнимала его и успокаивала, когда он испугался грома. Я как будто снова ощутила слабый запах лекарств, молока и свежевыстиранной одежды… И маленького мальчика, который идеально помещался в моих объятиях.

Друга детства, с которым я была в тот день, больше не было. Ветер доносил до меня запах пота, смешанный с запахом крови. Вместо маленького мальчика передо мной был парень с крепкими плечами и широкой грудью.

Тот, кто, вероятно, любил меня. Любил так долго, что я не решалась даже думать об этом.

* * *

Я не могла уснуть. Мне отчаянно требовался свежий воздух, поэтому я решила прогуляться как можно дальше отсюда. Двор, окружающий главное здание Академии и пристройку, оказался неплохим выбором. Когда я вышла из комнаты, пересекла площадь и прошла половину расстояния до переулка между пристройками, мой бурлящий желудок, казалось, немного успокоился.

Кайл всегда умел запутать людей. Возможно, это глупо, но ему удавалось разжигать огонь в моём сердце ещё до того, как я встретила Маверика и мной овладели пылающие чувства к нему.

Но стоило мне попытаться сблизиться с Кайлом, казалось, будто бьёшься в непробиваемую стену. Поэтому я была уверена: до поступления в Академию Фитцсиммонс он не думал обо мне в таком плане.

Мы были лучшими друзьями, названными братом и сестрой, даже более близкими, чем настоящие, и заклятыми соперниками, всегда готовыми указать друг другу на ошибку. Но он определённо не проявлял ко мне романтический интерес.

Всё изменилось в тот момент, когда он противостоял Блоссом? Или ещё раньше? Была ли какая-то причина? И если была, то какая именно? Честно говоря, слова, сорвавшиеся с губ Кайла, не давали мне спать всю ночь, и я отчаянно продолжала цепляться за его признание.

«Может, это просто очередная шутка? Не может быть, чтобы я ему действительно нравилась. Всё это время он вёл себя так, будто пытался сделать из меня королеву френдзоны», — заявил самый тёмный оттенок среди пятидесяти оттенков Ариэль Далтон.

«Нет, это просто смешно. Я знала его много лет, и он никогда не стал бы играть с чужими чувствами, — возразил самый светлый оттенок. — И потом, я давно не первокурсница. Неужели после всех удивительных вещей, о которых я узнала от Кайла, меня волнует только это? Это нелепо!»

Внутри меня происходило настоящее противостояние тьмы и света, но, несмотря ни на что, чувства, которые я испытывала, не были неприятными. Любая девочка-подросток испытала бы гордость, если бы кто-то признался ей в любви. Тем более, если этот кто-то — симпатичный и весьма популярный парень с восхитительным телом!

Наконец-то та часть Ариэль, которая умерла, когда я рассталась с Адамом Уолшем, восстала из мёртвых. Это ведь самое драматичное признание в любви, которое только можно себе представить! Самое настоящее откровение. Совсем как буй, плывущий по бескрайнему океану. Если я не возьму себя в руки, то закончу как дядя Берт, который до сих пор вспоминает женщину, которая бросила его двадцать лет назад!

С тех пор, как мне исполнилось тринадцать, Кайл был для меня просто другом детства. Кроме того, я действительно дорожила им, поэтому старалась не пробуждать в нём чувств, в которых сама не была уверена. Хотя не думаю, что пожелала бы чего-то подобного себе, окажись я на его месте.

Как и ожидалось, Кайл очнулся после того, как три ласковые пощёчины профессора Чепмена привели его в чувства. Очевидно, он догадывался, о чём я думала, но не похоже, что это имело какое-то отношение к его возможностям. Мы могли примерно понять, о чём думает каждый из нас, просто взглянув друг на друга.

Тогда я осознала, что ни при каких обстоятельствах не допущу, чтобы его сердце оказалось разбито.

— Прости, что вёл себя эгоистично.

Он выглядел бледным, как призрак, но его слова звучали убедительно.

— Ты — самая драгоценная свобода, которой я когда-либо имел счастье наслаждаться.

Я поджала губы, чтобы не расплакаться. Его голос звучал так, будто он действительно раскаивается.

— Делай, что хочешь. Ты всё равно меня не послушаешь.

Вместо ответа Кайл просто ухмыльнулся. На его лице заиграла бодрая улыбка.

Честно говоря, я была сильно взволнована. Надо мной снова нависла тень романтики. Она шептала, что если в прошлом я не испытывала подобные чувства, это вовсе не значит, что я не смогу испытать их в будущем. И этот шёпот был таким настойчивым, что у меня разболелась голова.

— Замолчи! — закричала я, не в силах больше терпеть этого.

— Эй, Далтон. Могу я спросить, с кем это ты говоришь?

Вдруг раздался мягкий, живительный голос, словно сырая земля, ласкающая босые ноги после сильного дождя.