Прошло около пятнадцати дней с тех пор, как я снова стала студенткой с первого семестра пятого курса. Это также означало, что с момента перевода Розмари Блоссом прошло пятнадцать дней. Обычно в это время Блоссом становилась секретарём студенческого совета, а также предметом обожания, зависти и ревности для многих учеников.

Однако в сегодняшнем выпуске Фитцсиммонс Таймс не было ни одной статьи о Блоссом.

Я внимательно просмотрела каждую страницу и задалась вопросом, проявлял ли прежде газетный клуб такой интерес к студенческому совету. Из статей я узнала, что Иллестия изменил своей привычке вести себя как член королевской семьи и обедать в одиночестве. Ещё я прочитала, что у Болтона есть привычка в важные дни надевать бельё определённого цвета, и всякий раз, когда у него был показательный поединок со Спенсером, на нём были тёмно-красные трусы.

Я узнала, что недавно в загоне для драконов Спенсер поссорился с маленьким дракончиком из-за конфет, что Брайс Надон наконец-то получил в челюсть от Делани Вуд, и что у Эдгара Рамоса было свидание с преподавательницей гадания на Финниган-стрит.

Конечно, газетный клуб всегда проявлял чрезмерный интерес к членам студсовета. И это неудивительно, ведь стоило хоть одному из их имён появиться в газете, как число продаж резко подскакивало.

Но при всём при этом в газете не было ни слова о том, что Блоссом стала секретарём студсовета.

Я слышала, что Брайс Надон не упускал ни единой возможности провести с Блоссом лишнюю минуту. Маркиз Болтон, незадачливый парень в очках, тоже сказал, что не против дать шанс Блоссом. Рамос не стал перечить собственному брату, а мнение Спенсера всё равно никого не интересовало. Всего одно препятствие отделяло Блоссом от должности секретаря студенческого совета. И имя этого препятствия — Керан Иллестия.

В последние дни Иллестия вёл себя максимально странно. Оглядываясь назад, на десять лет моей студенческой жизни, я поняла, что никогда прежде не думала так много об Иллестии. Это совсем на меня не похоже.

Так или иначе, на этот раз первый семестр пятого курса действительно сильно отличался от всех предыдущих. Ошеломлённая, я сложила газету и убрала её в сторону, и Бри тут же спросила, может ли она взять её почитать.

Брианна, как и её мать, неохотно покупала газеты, но совсем не потому, что не хотела тратить деньги попусту. У неё была неограниченная финансовая поддержка. Просто она не могла никому показаться на глаза так рано утром. Брианна Мосли — обладательница самых упрямых на свете кудрей. Каждое утро она произносила заклинание, чтобы разгладить смятую одежду, а заодно выпрямить каждый завиток на волосах. Без этой процедуры она даже в окно не выглядывала.

— Разве ты не собираешься её продезинфицировать? — шутливо спросила я.

Бри зыркнула в мою сторону, но ничего не сказала. Можно ли это назвать прогрессом? На сердце у меня немного потеплело.

* * *

Травоведения с профессором Стаффордом сегодня не было. Из-за того, что на прошлой неделе кто-то вероломно вломился в оранжерею, которой он дорожил больше жизни. Говорят, теперь он носил с собой маленькую стеклянную баночку с пикси из оранжереи, чтобы та всегда могла видеть лица студентов и найти среди них виновника. Надеюсь, в ночной сорочке и в академической форме я выгляжу как два разных человека.

Я узнала о том, что занятие по травоведению отменено, только тогда, когда пришла в аудиторию. Некому было предупредить меня заранее. Вот они — печальные последствия асоциальной жизни.

Келли Рамирес, которая, очевидно, оказалась в такой же ситуации, топталась перед дверью, пока я бесилась из-за написанного на доске объявления об отмене занятия. Она взглянула на меня, стоящую посреди аудитории, ещё раз взглянула на доску и подняла большой палец вверх.

— Ариэль, у тебя тоже нет друзей?

— Может, вместе подождём следующую лекцию?

Пока я неуверенно мямлила это, Келли громко рассмеялась и сказала, что должна перенаправить душевную боль в музыку, затем перекинула банджо через плечо и куда-то ушла.

Я села на первое попавшееся место в аудитории. До следующего занятия оставалось не так много времени, не было смысла возвращаться в общежитие. Кроме того, я не состояла ни в одном клубе и не занималась никакой общественной деятельностью, так что места, чтобы скоротать время, как Кейли, у меня не было.

Идти в библиотеку совсем не хотелось, потому что я переживала, что могу снова наткнуться там на Уолша. Время тянулось невыносимо долго, и меня начало клонить в сон.

— Далтон, вы засыпаете, потому что всю ночь усердно проектировали магические схемы?

— Ох, профессор, я так больше не буду!

Когда я уже была готова провалиться в сон, мои уши пронзил упрёк профессора Хьюстона.

Я резко подскочила на месте. А когда начала оглядываться, услышала смех, и прежде, чем успела что-то осознать, увидела оказавшегося рядом Кайла.

— Ну привет, Кайл Виллард.

— Увидел тебя и не смог удержаться перед тем, чтобы спародировать голос профессора Хьюстона, — видимо, моя реакция была очень забавной, раз Кайл смеялся до слёз. — Я встретил Рамирес в коридоре и пришёл, чтобы ты не скучала одна.

— Вот уж спасибо, Келли Рамирес.

В ответ на мои язвительные слова Кайл снова громко рассмеялся. Всё было точно так же, как раньше, на протяжении девятнадцати лет и сорока шести месяцев.

Как будто мы и не летали в оранжерею профессора Стаффорда на грифоне. Кайл вёл себя совершенно нормально. Убирая со своего стула магическую подушку-пердушку, издавшую победоносный звук, я на мгновение подумала, что воспоминания о прошлой ночи были всего лишь сном. Однако это не так, ведь профессор Стаффорд возмущённо шнырял вокруг.

В любом случае, я была благодарна за это. Мой ограниченный разум и так был переполнен мыслями о постигшей меня трагедии, и ссора с Кайлом, которой не случалось ни разу за все девятнадцать лет и сорок шесть месяцев, стала бы слишком тяжёлым грузом.

Знала Блоссом о том, что из-за неё мы ссорились, или нет, она в любом случае продолжала неизменно звать Кайла. Иногда это происходило при мне, иногда — без меня, но почему-то это больше не беспокоило меня так, как раньше.

Голос Кайла, умоляющий поверить ему, звучал искренне. Кроме того, нравилось мне это или нет, мы часто виделись, да и не хотелось бы испытывать чувство неловкости при разговоре с другом детства.

Странно, что, когда он попытался что-то сказать, у него кровь пошла носом. Возможно, он страдал от такого же ограничения, что и я. И мне было стыдно об этом вспоминать. Как он и сказал, мы друзья. Очень близкие друзья. Но я, как идиотка, поверила словам посторонних людей, не имеющих никакого отношения к делу.

Так что я бросила в Кайла волшебную подушку-пердушку, и раскатистый звук, который она издала при шлепке о его левую щёку, ознаменовал, что между нами больше нет недопониманий. За такое профессор Хьюстон, который и без того ненавидел Ариэль Далтон (что поделать, если мои глаза сами собой закрываются, стоит ему начать свою лекцию), возненавидел бы меня ещё сильнее.

— Ариэль, ты собираешься спать?

— Хочу немного вздремнуть, не буди меня… Вчера я уснула в четыре.

И мне так и не удалось посадить виверну в гнездо. Сегодня утром у меня было время, чтобы понять, где я ошиблась.

— Тогда ладно. Спокойной ночи.

— Ты не уходишь? Чем ты собрался тут заниматься?

— Да так. Может, мне нарисовать твоё спящее лицо и отправить портрет в поместье Далтон?

— Родители будут рады еще больше, если ты отправишь им не мой портрет, а свой.

Что бы он им ни дарил, они тут же помещали это в дорогую раму и вешали в гостиной на самом видном месте.

— В любом случае не делай этого. Ты, конечно, неплохо рисуешь, но некоторые черты твоего лица слишком раздражают.

— В какой момент мы перешли на обсуждение моей внешности?

— Просто помолчи.

Я вздохнула и стряхнула с плеча руку Кайла. А затем опустила голову на парту, конечно же, отвернувшись от него.

* * *

Я начала постепенно приходить в себя. В ушах звенело, как будто я была под водой. Но мне показалось, что я слышала разговор между парнем и девушкой.

Голос девушки звучал рассерженно. Я не уверена, но, кажется, это была Блоссом.

— Что-то не так. Несмотря ни на что, ⁠□⁠□⁠□ для ⁠□⁠□⁠□ не заполняется!

— Поэтому я и говорил тебе использовать ⁠□⁠□⁠□ экономно.

Голос парня точно был мне знаком. Это Кайл. Таким низким голосом он говорил, когда его переключали в режим «влюблённого», или когда парочка из виконта Далтон и графа Виллард наливала в фужеры виноградный сок и произносила высокопарные тосты, строя из себя важных шишек.

Некоторые слова, которые они произносили, звучали неестественно приглушённо, их почти невозможно было разобрать, а быстрый темп разговора не оставлял ни шанса сконцентрироваться на них. Как будто они намеренно не давали мне вслушаться.

— Завтра поздно вечером ⁠□⁠□⁠□ будет находиться ⁠□⁠□⁠□ в коридоре пристройки на втором этаже. ⁠□⁠□⁠□ ⁠□⁠□⁠□ ⁠□⁠□⁠□, так что не пропусти.

— Спасибо, Кайл. Похоже, на этот раз ты действительно хочешь мне помочь.

—Конечно. Я просто ⁠□⁠□⁠□ этого ⁠□⁠□⁠□. Он существует только для тебя.

Половину из того, что говорил Кайл, было невозможно разобрать. Я прислушалась и попыталась понять что-то ещё, но меня внезапно одолела сонливость. В голове перемешались мысли о конфете Спенсера, красном белье Болтона, опухшем подбородке Надона и тому подобном.

К тому моменту, как я это осознала, было слишком поздно, и остатки моего и без того поверхностного сознания провалились и утонули в темноте.

Когда я снова открыла глаза, Кайл всё ещё был рядом. Он существовал для Розмари Блоссом, но остался рядом с Ариэль Далтон.

— Ты пускаешь слюни.

— …

— Почему так смотришь? Я настолько красивый?

— Да, ты красивый. Не слишком, конечно, но этого вполне достаточно.

Когда я сказала это из вежливости, Кайл прикрыл покрасневшее ухо рукой, делая вид, что поправляет волосы.