— Франческа, сестрёнка, научи меня вот этому!

— Сестрёнка, и меня тоже!

— Хорошо-хорошо! По очереди, ладно? Ждите спокойно, мои хорошие!

— Да что тут вообще происходит?

У входа в церковь, примыкавшую к приюту, дети расселись на каменных ступенях, словно на скамейках, а Франческа без передышки металась между ними.

— Хоть ты тут и стараешься, но зарплату тебе за это никто не заплатит, — буркнул Дэвид.

— Да не об этом сейчас! Дэвид, подержи ноты, пожалуйста! Их ветром переворачивает!

В отличие от него, смотревшего на всё с усталым недоумением, дети тянулись к Франческе с улыбками. Инструменты, которые предоставлял дом Раньери, были самыми разными: от маленьких скрипок и арф до простых, удобных для детей колокольчиков. Занятия проводились каждую неделю, поэтому все дети знали, как с ними обращаться. Но Франческа, окружённая детьми всех возрастов, которые наперебой просили её «показать» и «научить», не успевала даже заметить, как похолодало.

— Сестрёнка, смотри! Я хорошо умею бить в бубен!

— Ого, правда! Даже от одного звука становится весело — как же это здорово!

— А у меня не получается играть на дудочке… выходит просто “фу-у”.

— Это сложно, да. Попробуй не дуть изо всех сил, а будто мягко, осторожно надуваешь воздушный шарик.

Со сложными инструментами не справлялась и сама Франческа, поэтому в основном она помогала самым маленьким. Стоя каждый на своей ступеньке, дети играли с сияющими улыбками.

— Дэвид, ты правда каждую неделю делаешь всё это один? Конечно, оно того стоит, но сил-то уходит немало!

— Да ничего. Эй, мелюзга, давайте-ка, сели все.

— Ого! Братишка, ты сегодня опять сыграешь?!

Не отвечая, Дэвид взял в руки изрядно поношенную скрипку. Радостно галдящие дети чинно уселись на каменные ступени.

— Франческа, садись сюда!

— Спасибо. Он что, правда будет играть?

— Ага! Всегда один раз играет. Это так красиво!

Подгоняемая детьми, Франческа села выше по лестнице. Попробовав принять важный вид, будто пришла на концерт, она услышала, как Дэвид фыркнул. Он зажал скрипку между плечом и подбородком и коснулся смычком струн. Осанка была настолько красивой, что напоминала художественную скульптуру.

И зазвучала мелодия, в которой грубая, напористая энергия странным образом сочеталась с тихой, неясной тоской. Рука, из-под закатанного рукава которой проступали жилы, уверенно вела смычок, тогда как движения пальцев были поразительно тонкими.

Игра казалась одновременно и совершенно бездумной, и наполненной множеством мыслей — двойственность, слитая в одно целое. С опущенными глазами Дэвид будто смотрел куда-то далеко, не сюда.

Этот звук глубоко всколыхнул сердце Франчески. Когда короткое выступление закончилось, она невольно вскочила и зааплодировала.

— Это было потрясающе, Дэвид! Такая прекрасная игра… я чуть не расплакалась!

— Дэвид, братик, ты крутой!

— Заткнитесь. Лень. Всё, закончили.

Дети разом подбежали, окружив Дэвида и скрипку. Передав инструмент им, он поднялся по ступеням туда, где стояла Франческа.

— Правда было невероятно! Ты с детства играешь на скрипке?

— Да не то чтобы с детства. А что она такая потёртая — так это потому, что раньше на ней играл мой покойный отец.

— Отец…

— Перед смертью он отдал её сестре. А когда она стала главой семьи, скрипка перешла ко мне. Сказала, что дел у главы слишком много и на музыку времени уже нет.

Дети с радостью разглядывали переданную им скрипку. Франческа внутренне волновалась, но они обращались с инструментом очень бережно. Глядя на это, Дэвид сел рядом с ней и пробормотал:

— Эта скрипка… прям как место главы рода — всё время переходит из рук в руки.

Место главы семьи Раньери перешло от отца к Софии, а вскоре должно было перейти к Дэвиду.

Увидев на его лице невыразимое чувство, Франческа невольно сказала:

— Дэвид, если ты откроешь мне свои настоящие переживания, тебе станет легче?

— Чего?

Если следовать сценарию игры, именно «Франческа» должна была поддержать Дэвида, который не был уверен, что сможет унаследовать титул главы. Но она сразу поняла — это было ошибкой.

— Прости… я сказала что-то странное.

Нынешний Дэвид вряд ли стал бы делиться подобными тревогами. Когда она извинилась, он внимательно посмотрел на неё.

— Мой “друг” тоже наверняка о чём-то переживает.

— Вот как.

— Мне хочется сказать ему: “Расскажи мне всё”. Но я понимаю, что он этого не хочет, и потому не хочу заставлять.

Подумав о Леонардо, Франческа улыбнулась с лёгкой грустью.

— Сложно, правда? Дружба.

Сказав Дэвиду «раскрыться», она сама в итоге начала жаловаться. Осознав это, Франческа криво улыбнулась.

— Хотя сейчас должно быть твоё время — дети, музыка… а вышло так, что ты слушаешь меня.

— Да ладно. Ничего страшного.

Словно отмахиваясь, Дэвид тихо пробормотал:

— Если уж по-настоящему учить музыке, раз в неделю — смысла ноль. …Это просто моё самодовольство…

— Неправда!

Удивлённая его самоиронией, Франческа придвинулась ближе.

— Посмотри на их лица!

— И что?

— Они счастливы. Им весело. Разве это не главное? Может, тебе и кажется, что этого недостаточно, но сказать, что этот час не имеет смысла, — неправильно.

Она вспомнила время, когда засыпала в одиночестве. Когда только обрела воспоминания в этом мире, ещё не помирилась с отцом, и Грациано ещё не появился.

Хотя ей и было семнадцать, внезапное перерождение в незнакомом мире пугало, и в такие ночи она напевала песни из прошлой жизни.

«Кстати… та мелодия ведь звучала на титульном экране игры. Такая красивая музыка. Я её обожала».

С этими воспоминаниями Франческа мягко улыбнулась.

— Когда тебе одиноко, то с музыкой становится не так страшно. Ты ведь даришь этим детям такие тёплые воспоминания…

— Это…

— И я сегодня кое-чему у тебя научилась.

Ей показалось, что она чуть лучше поняла, почему Дэвид так любит красоту.

И это осознание было радостным.

— Сила красоты — она правда такая огромная, правда?

В этот миг Дэвид широко распахнул глаза. А затем его щёки и уши вспыхнули алым, будто от жара.