Похоже, я только что умер. Кажется, ещё мгновение назад тепло от купленного в кафе горячего кофе отдавалось в моих ладонях.

Но открыв глаза, передо мной теперь был какой-то незнакомый человек, с трудом державший меня на руках.

Зрение было мутным, а в ушах стоял непрекращающийся гул, будто я находился под водой.

Я не знаю, как именно умер. Я ведь просто возвращался домой. Возможно, меня сбила машина. Или на меня упала вывеска, сорвавшаяся сверху. А может, у меня случился сердечный приступ.

Как бы то ни было, надо мной склонилась женщина в белоснежной одежде. Всё её тело было покрыто потом, лицо измождённое, и, прижимая к себе свёрток, в который я был закутан, она смотрела на меня так, словно вот-вот расплачется.

Её лицо было бледным, но при этом очень красивым.

— Равин… Равин…

Она всё повторяла чьё-то имя. Голос дрожал.

Наверное, это моё имя. Похоже, я только что родился.

Судя по всему, я ребёнок из какой-то знатной семьи. Высокие потолки, роскошная люстра, и мебель, которая с первого взгляда выглядела безумно дорогой – всё указывало на то, что я либо из дворянской семьи, либо же из просто довольно богатой.

Женщина… нет, теперь её, наверное, стоит называть матерью. Как бы там ни было, она гладила моё лицо и с таким скорбным выражением снова и снова повторяла моё имя, что невозможно было понять — плачет ли она от радости или от печали.

— Равин… моё дитя, мой любимый сын……

Рука матери на мгновение легла мне на шею, затем медленно поднялась выше и вновь начала гладить голову. В тот совсем короткий миг я почувствовал, как её пальцы задержались на моей сонной артерии.

— Хотелось бы, чтобы ты смог вырасти здоровым……

Капля её слезы упала мне на щёку. Она была горячей.

Вскоре дверь комнаты открылась, и внутрь вошёл незнакомый мужчина с измождённым видом. Он вытер руки белой тканью и поднял меня на руки.

От него веяло зимним холодным и дорогим табаком.

Наверное, это был мой отец.

Он держал меня дрожащими руками. И хотя на его лице виднелось выражение счастья, в нём, однако, сквозила какая-то тревога.

Впрочем, кем бы я ни стал в будущем, по крайней мере за внешность можно было не переживать – этим я уже достаточно доволен.

****

Дети растут быстро. Время тянулось вязкой и плотной массой, но тело, словно питаясь им, росло стремительно.

Ещё совсем недавно это тело не умело толком двигаться и не могло ничего, кроме плача, а теперь уже слушалось меня пусть и неуклюже, но всё же куда свободнее.

Конечно, движения по-прежнему были до смешного нелепыми.

Полки, которые раньше казались недосягаемо высокими, теперь были доступны мне, если я вставал на цыпочки, так что дотянуться хотя бы до пары вещей получалось. Ходьба всё ещё была неустойчивой, но я уже мог передвигаться самостоятельно.

Мир, увиденный с низкой точки зрения, оказался на удивление интересным. Было занятно разглядывать чужие колени, пояса, и всё, что было под столами.

Наверное, из-за того, что я стал ребёнком, даже пылинки, катающиеся по полу, и ползающие насекомые казались чем-то забавным.

К тому же благодаря внешности среди обитателей особняка нашлось немало тех, кто считал меня милым. Особенно молодые служанки – они краснели, глядя на меня, и тайком совали мне в ладошки сладости.

Но людей, которые смотрели на меня исподлобья, презирали и отпускали в мою сторону ругательства, было ничуть не меньше. Интересно, почему?

Шутка. На самом деле я прекрасно всё понимал.

Сын женщины, которую распутный и никчёмный герцог привёл в дом со стороны. Ребёнок наложницы. Бастард. Слова, которыми меня описывали, все до единого были грязными и отвратительными.

— А? Равин!

Сказала девочка, с которой мы столкнулись, свернув за угол коридора. На ней было роскошное платье с кружевами, а волосы были тщательно расчёсаны и блестели.

— Сестрёнка!

Я нарочно, как можно по-детски, широко улыбнулся и окликнул её.

— Тс, тише! Ты чего так громко?! А если кто-нибудь услышит?!

Девочка испуганно вздрогнула и приложила указательный палец к губам.

— Но ты же моя сестра!

По крайней мере, моя сводная сестра не относилась ко мне с презрением. Хотя, если честно, быть «милым» в глазах ребёнка, который вот-вот пойдёт в начальную школу, – ощущение куда более неловкое, чем кажется.

Но в этом особняке был лишь один человек, кто мог открыто проявлять ко мне расположение без последствий, – и это Левина.

Официально ребёнок в этом доме был только один. Тот, что рождён быть наследником этой семьи. И это именно девочка, стоящая сейчас передо мной.

Герцогиня, похоже, меня недолюбливала. Нет, слово «недолюбливала» здесь слишком мягкое.

Она меня именно откровенно ненавидела. Впрочем, какая женщина станет благосклонно относиться к ребёнку, которого муж привёл в дом со стороны.

По крайней мере, в её глазах я кажется был не ребёнком, а ходячим мусором.

Левина огляделась по сторонам, взяла меня за руку и увела в пустую комнату.

Это была гостиная, которой давно никто не пользовался. Покрытая пылью мебель стояла, укрытая белыми простынями, словно призраки.

В воздухе витал запах старой бумаги и засохших цветов.

Левина тихо хихикнула, порылась в кармашке, пришитом к юбке, и, расплывшись в широкой улыбке, достала лимонную конфету.

Жёлтая обёртка блеснула в солнечном свете, падавшем из окна.

— Равин, будешь сегодня?

В её маленьких ладошках была целая горсть лимонных конфет.

Я медленно протянул руку и взял одну. Левина, которой было от силы лет девять, посмотрела на меня с довольной улыбкой.

Когда я развернул обёртку и положил конфету в рот, её улыбка стала ещё более милой.

*Шорох*

Во рту разлился яркий лимонный аромат и сладость сахара.

— Вкусно?

— Угу!

— Тогда ты ведь знаешь, что нужно сказать?

— Спасибо, сестрёнка.

Я улыбнулся и сказал это с конфетой во рту, и Левина на мгновение растерянно замерла, а затем снова заговорила:

— А, да! Конечно, спасибо! Кстати, как и всегда – это секрет от матушки… хорошо?

— Хорошо! А можно сегодня тоже… научишь меня читать? И дай ещё немного конфет!

Я сказал это, отодвинув конфету к одной стороне щеки.

Похоже, у Левине давали самых лучших учителей, но мне самому подобных возможностей почти не давали. Судя по всему, в этом доме мне следовало быть благодарным уже за то, что мне позволили здесь жить.

Как бы то ни было, сестра немного задумалась, а потом достала из-за пазухи целую горсть конфет и ссыпала их мне в карман. Конфеты звякнули друг о друга.

— А… эм. Сегодня вроде как день, когда приходит учитель по этикету, но… если я немного задержусь, всё будет нормально!

Любимая всеми милая малышка, держась за мою руку, ещё долго возилась со мной, а потом, как и всегда, принесла книгу и стала учить меня словам.

Мы, кажется, немного увлеклись, поскольку в какой-то момент из дальнего конца коридора донёсся звук шагов и голоса слуг, которые начали звать Левину.

— Ой!

Левина коротко вскрикнула и поспешно захлопнула книгу.

— Наверное, на сегодня хватит. Если нас заметят, мне тоже попадёт.

— Угу. Пока, сестрёнка.

— Увидимся позже!

Она выбежала из комнаты, взметнув подол платья.

В помещении снова воцарилась тишина.

Я ещё какое-то время сидел на месте, перекатывая во рту оставшуюся лимонную конфету. Я знал, что как только сладость исчезнет, во рту останется неприятная сухость.

Я вернулся в свою комнату, вернее, в чердачное помещение во флигеле, где жили мы с матерью. Это место было далеко от роскоши особняка, скорее напоминало темницу. Окно было маленьким, потолок – низким.

Открыв дверь, я увидел мать – невероятно красивую, но всегда измождённую и уставшую. Она сидела на кровати и тихо всхлипывала.

Похоже, она смотрела в окно. Но стоило мне войти, как она вздрогнула и поспешно опустила рукава, который был только что приподнят.

Она сделала вид, будто не плакала, вытерла глаза тыльной стороной ладони и попыталась улыбнуться. Но эта улыбка была хрупкой, как треснувший фарфор.

Её глаза были слегка пустыми. Будто передо мной был человек, который вот-вот растворится и испарится без следа.

На запястьях, не прикрытые тканью, я заметил странный синевато-фиолетовый цвет. Следы были такими, будто её ударили чем-то тяжёлым или же кто-то с силой сжал руку.

— Ты и сегодня ходил играть с юной госпожой Левиной?

Голос матери едва заметно дрожал.

— Ага, я играл с сестрёнкой.

— Не «ага», а «да». И не «сестрёнка», а «госпожа Левина», – разве я тебе не говорила её так не называть, Равин?

Выражение её лица стало строгим.

— Прости.

Хотя она и была моей матерью, но поддерживать формальную речь с женщиной, которая выглядела почти моей ровесницей, даже спустя годы казалось неловким.

— Нет, тебе не за что извиняться. Просто… в жизни слишком много вещей, с которым нужно быть предельно осторожным… что я вообще говорю ребёнку…

Мать пробормотала это с упрёком к самой себе. Она подошла ко мне, молча подняла на руки и подарила робкую улыбку. От неё исходил лёгкий запах мыла.

— Итак, что ты сегодня делал с госпожой Левиной?

— Мы просто вместе ели конфеты и играли.

— Какие конфеты?

— Лимонные.

— Должно быть, было вкусно?

Я пошарил в кармане и достал конфету. Лимонную конфету, что Левина положила мне в карман, и ставшую чуть тёплой от тела.

Я протянул её, и моя мать, слегка сжав губу, всё же дрожащей рукой взяла одну конфету.

*Шорох*

Звук снимаемой обёртки показался особенно громким.

Мама положила конфету в рот.

— …Спасибо, Равин. Очень вкусно.

Её голос дрогнул, готовый сорваться на рыдания. Покрутив конфету во рту, она вдруг начала тихо, судорожно всхлипывать.

Она попыталась зажать рот рукой, чтобы не издавать ни звука, но дрожь в плечах скрыть было невозможно. Она так крепко прижала меня к себе, что перехватило дыхание.

Я тоже обнял её. Маленькой рукой похлопывая по спине, приглаживая растрёпанные волосы.

Я даже представить не могу, что чувствует женщина, которая совсем недавно стала взрослой, влюбилась, забеременела и, поверив обещанию «я возьму ответственность и буду любить», пошла за возлюбленным, но вместо свадьбы получила лишь угол в особняке, жизнь с клеймом шлюхи и презрительные взгляды окружающих.

Моя мать – несчастный человек. Её жизнь была похожа на валяющийся под ногами мусор.

И всё же даже несчастный человек может быть счастлив.

Пусть совсем ненадолго, но если у неё появится хоть крошечная щель, чтобы перевести дыхание. Если её ребёнок окажется послушным и куда более способным, чем от него ожидали. Ей станет легче.

Пусть тело у меня такое, но внутри – я вполне взрослый человек.

Утешить и успокоить ровесницу, измотанную переживаниями, я мог без труда.

Моя мать, уже перестав плакать, посмотрела на меня. Кожа вокруг её глаз покраснела и припухла.

— Равин, ты счастлив?

— Счастлив. Потому что я с мамой.

Я ответил без колебаний. Это была не ложь.

После моих слов её взгляд, который ещё мгновение назад казался опасно надломленным, вновь стал спокойным. В зрачках появилась жизнь, а на губах расцвела лёгкая улыбка.

Мама прикусила конфету во рту.

*Хруст*

— …Тогда, значит, нам нужно жить долго-долго.

Я запечатлел в памяти эту её улыбку и подумал, что тоже хочу уметь так улыбаться.

Если подарить такой взгляд человеку, который тебе дорог, кто угодно влюбится в тебя без остатка.