Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

* * *

Я поднялся с кровати и, проигнорировав слова священников о том, что мне ещё нужно полежать и восстановиться, медленно дошёл до одной лавки с разным товаром.

Там я потратил все деньги, что у меня были, на дешёвый алкоголь и сигареты, после чего заперся в комнате.

Первую бутылку я просто открыл, приложил к губам и осушил несколькими глотками, после чего швырнул на пол.

Вторую уже налил в стакан. Поджёг сигарету, выдохнул дым и, чтобы во рту даже не успело пересохнуть, сразу запил его алкоголем.

Не прошло и часа, а по полу уже катались пустые бутылки, а пепельница на столе была забита окурками.

Когда накатывала сонливость, я засыпал. Когда просыпался – снова пил и курил.

Я ничего не делал. Только пил и выпускал дым. Так я и жил эти дни.

В какой-то момент взгляд зацепился за пейзаж на стене. Картина вдруг показалась мне отвратительной. Я сорвал её со стены и отбросил в сторону.

Не знаю, сколько прошло дней. Никто не приходил, а режим сна к чёрту сбит.

Стоило протрезветь, как голова начинала раскалываться, и я снова хватался за бутылку. Когда алкоголь заканчивался, я выходил, покупал ещё и возвращался в комнату.

Перестав чувствовать течение времени, я вместе с ним утратил и ощущение того, что жив. И почему-то именно тогда мне показалось, что я наконец начал жить.

Но, как обычно, хорошие времена заканчиваются быстро.

Я лежал на диване, вяло куря сигарету, когда дверь в комнату вдруг открылась. Видимо, я даже не запер её.

— Я уже несколько раз стучала, почему ты не открыва… Равин. Что ты вообще делаешь?

Серафина вошла в тёмную комнату.

— О… кхе… ух, давно не виделись.

Я смочил пересохшее горло налитым алкоголем и произнёс это слегка заплетающимся языком. Даже во время разговора в голове не исчезала мысль о том, как жалко я сейчас выгляжу.

— Прости, запах неприятный, да?

Серафина ничего не ответила. Она быстрым шагом прошла в комнату, распахнула шторы и открыла окно.

После этого повернулась ко мне. В руках у неё был какой-то контейнер, набитый вещами.

— Из-за тебя погиб человек. Фактически это ты его убил, а теперь ведёшь себя вот так?

— Из-за меня?

— Говорят… ты устроил инцидент в книгохранилище.

— Тогда ты должна была услышать и о том, чем всё закончилось. Это сделал не я.

На мои слова Серафина ничего не ответила. Она посмотрела на место, где раньше висела картина и тихо произнесла:

— …Стена пустая.

— Нечего вешать.

— Ты ведь говорил, что бросишь курить и пить…

— Серафина. Я не хочу с тобой разговаривать.

— …Не хочешь разговаривать?

— Да. Даже видеть твоё лицо не хочу.

— …Хватит нести чушь. Почему ты это сделал?

— Что именно?

— Из-за того, что ты выпустил монстра из книгохранилища… несколько человек получили травмы, а один погиб.

— Знаю.

— И это всё?

— Да. А что ещё? Это всё равно не я сделал.

— Я… не думала, что ты будешь так нагло врать.

— Но это действительно не я. Мне нужно встать на колени и начать плакать, чтобы ты мне поверила?

— Ты уже не ребёнок. Думаешь, если будешь ныть, я тебя пожалею?

— Я когда-нибудь ныл перед тобой?

— Много раз. Теперь, когда я думаю об этом, раньше мне казалось, что на тебя постоянно несправедливо наговаривали… Но, наверное, это было не так. Ты просто получал то, что и заслуживал.

— К чему ты клонишь?

— Я сказала отцу, что нам всё-таки стоит расторгнуть помолвку.

— …

— Тебе нечего сказать? Мы ведь были вместе столько времени.

— Не знаю, имеет ли это время вообще какое-либо значение. Ведь в итоге ты не веришь ни единому моему слову.

От этих слов плечи Серафины дрогнули. Она так сильно прикусила нижнюю губу, что у неё потекла кровь.

Потом, глубоко вдохнув и вся дрожа, она подошла ко мне и пнула ножку стула, на котором я сидел. А после почти прорычала:

— Как я вообще могу тебе верить, Равин? Посмотри на себя.

— И что не так с тем, как я выгляжу?

— Если сам не видишь, то встань и посмотри в зеркало! Вместо того чтобы тратить время на эти чёртовы письма, лучше бы!…

Серафина оборвала себя на полуслове. Её взгляд упал на письмо, лежавшее возле пепельницы – на бумаге были пятна табачного пепла.

Она подняла его дрожащей рукой. Некоторое время она просто смотрела на него, а потом сжала письмо в кулаке и швырнула мне в лицо.

— Зачем… зачем ты вообще писал мне всё это?! Думаешь, если красиво расписать любовь на бумаге, реальность изменится? Ты хоть сам изменился? Вечно… вечно топчешься на месте, но делаешь вид, что меняешься!!

Серафина подняла контейнер, который держала в левой руке.

Внутри лежали мои письма. Все, что я отправлял ей.

— Почему?! Почему ты всегда остаёшься таким же?! Говоришь, что бросил курить?! Ещё одна ложь! Только и делаешь, что выкручиваешься сиюминутной ложью. Трус и мерзкий ублюдок. Мне тошно от осознания того, что вся моя жизнь была переплетена с твоей.

Она подожгла письма. Пламя мгновенно охватило аккуратно сложенную стопку писем, которые я писал три года. И будто под властью магии, он не перекинулся ни на что вокруг. Он сжёг только письма и сразу погас.

— Ты всё такой же. Ничего в тебе не изменилось.

Так ли важно, был ли я эти три года «Равином» или нет. В любом случае вся моя жизнь была такой же бессмысленной и жалкой, как и у того «Равина».

— Равин, знаешь что? Кажется, на свете нет женщины глупее меня. С самого начала я не должна была связываться с таким отбросом, как ты. А ведь я тогда, глядя на тебя, жалела тебя, пыталась защищать, оправдывать, утешала, говоря, что не стоит переживать из-за всего, что произошло с тобой.

С какой же момента я стал виновен?

В чём я виноват?

Моё рождение было виной всему?

Или когда я открыл глаза как «Равин» стало моей виной?

— Ты хоть когда-нибудь по-настоящему мне верила?

— Когда это я тебе не верила?!

Серафина вспыхнула ещё сильнее.

— Ха… да брось, Серафина. Ты ведь даже слушать меня не собираешься, что бы я ни сказал.

Наверное, поэтому у меня вырвался короткий смешок.

— Лучше бы ты тогда просто оставила меня в покое. Если бы тогда ты меня не остановила, я бы пошёл за матерью и умер вместе с ней. Зачем ты вообще сказала, что мне стоит жить? А, понятно. Тебе, должно быть, нравится издеваться над такими полукровками, как я? Весело, наверное, смотреть как этот жалкий червь цепляется за жизнь, несмотря на то, что все шепчутся за его спиной, называя его мать «шлюхой»? Поэтому ты решила заставить меня жить в страданиях, а не умереть?

— Ты… что ты вообще…

— Это ведь ты сказала, что всё будет в порядке! Где тут «в порядке»? Я выгляжу «в порядке»? Ты сказала, что моя жизнь наладится, если мы будем вместе. Но что в итоге? Когда люди показывали на меня пальцем, ты ни разу не сказала им, что они неправы.

Серафина не захотела слушать дальше. Она ударила меня по щеке. Но я не остановился.

Слова, которые вырвались наружу, слова, которые я, казалось, никогда не сказал бы вслух, уже невозможно было загнать обратно.

Я даже не понимал, кто говорит. Я… или Равин.

— Вот ты когда-нибудь отличалась от тех, кто меня ненавидел и презирал? Почему сейчас мне кажется, что ты тоже мне нагло врёшь? Ты ведь ничем не отличаешься от этих ублюдков.

Серафина посмотрела на меня пустым взглядом. Через несколько секунд по её лицу потекли слёзы.

— …Левина, та сумасшедшая, должна была убить тебя. Ты должен был сдохнуть ещё тогда, в этом своём поганом роду. Лучше бы ты сдох от голода в шкафу, лучше бы выбросился из окна, или чтобы слуга, которого ты мучил, зарезал тебя – ты должен был умереть!

Сначала её голос был тихим, но постепенно он стал громче. Крик разрывал горло.

— Ты должен был умереть ещё тогда! Когда умерла твоя мать, почему ты, чёрт возьми, не умер вместе с ней?! Почему ты остался жив, и стоишь передо мной, заставляя меня страдать вот так?!

— А, правда? Тогда тебе стоило сразу сказать тому тупому жирному ублюдку, что ты не собираешься выходить замуж за такого идиота, как я.

— Тупому жирному ублюдку?

— Я про распрекрасного графа Беллужа, что в людях ни черта не разбирается. Дурак, который даже не замечает, как его дочь зря тратит время с идиотом со смазливым личиком. Этот идиот, наверное, ещё и радостно закивает, если его дочурка скажет, что выйдет замуж за того жалкого простолюдина Кайла.

— Когда ты ныл, что все только и делают, что издеваются над тобой, обзывают, пытаются убить, – мне тогда было жалко тебя. А теперь я понимаю – все они просто видели, кто ты есть на самом деле. Все знали, что такому ублюдку, как ты, самое место в могиле. У тебя нет ни одного друга, ни одного человека, с кем можно было бы поговорить. И у тебя нет никого, кто любил бы тебя.

— А ты когда-нибудь меня любила?

— Любила?! Что в тебе вообще есть, кроме фамилии? И скоро у тебя не будет даже её. Ради чего ты вообще живёшь? Такие, как ты, должны сдохнуть. Умри уже наконец!

Серафина замолчала. Она смотрела на меня пустыми глазами.

— Ради чего ты живёшь? Почему ты всё ещё жив? Если тебе так больно, почему ты просто не умер? Как думаешь, хоть один человек будет по тебе скучать? Хоть один вспомнит тебя? Хотя… один, наверное, был. Но эта шлюха уже давно мертва.

Она медленно подошла ко мне.

— Я хочу вырвать себе язык, которым когда-то признавалась в любви и просила любить меня в ответ. Я хочу выколоть себе глаза, которыми смотрела на тебя с нежностью. Я хочу оторвать уши, которыми с восторгом слушала твои неловкие, дешёвые слова.

Она остановилась и толкнула меня на кровать.

За эти дни я почти ничего не ел, только пил и курил, так что тело совсем не сопротивлялось.

Серафина склонилась надо мной. Она медленно, но с силой сомкнула руки у меня на шее.

Слёзы наворачивались у неё на глазах и тут же падали прямо на меня, даже не успевая скатиться по щекам.

Они были липкими и горячими.