Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

* * *

— П-почему ты здесь?… И п-почему с твоим телом всё в порядке?

Я посмотрел на Серафину, которая реагировала так, будто перед ней стоял внезапно оживший мертвец. Из-за нарастающего шёпота вокруг я огляделся.

— …Давай сначала сменим место, потом поговорим.

Серафина тоже оглянулась и растерянно кивнула.

Я попытался вспомнить, где можно поговорить наедине, чтобы никто не мешал. Комнаты – ни её, ни моей – не хотелось даже рассматривать.

Тогда я вспомнил скамью, где когда-то сидел вместе с Кайлом, и направился туда.

По пути мне вдруг показалось, будто во рту появился лёгкий привкус граната.

— Почему ты ещё здесь?

— А ты хотела, чтобы я умер?

— Я.. я думала, что ты умер. Наследница Эдельгард стояла у палаты с таким лицом, будто готова меня убить, и сказала, чтобы я даже не смела подходить к твоей могиле.

— …Левина?

— Когда ты умер… когда ты действительно умер, мне казалось, что всё закончилось.

— И поэтому теперь ты весело гуляла по коридору с подругами и радовалась светлому будущему?

— …Я не радовалась.

Серафина прикусила нижнюю губу, её тело подрагивало.

— Я не радовалась.

— А стоило бы. Ведь тот ублюдок, который годами тебя мучил, наконец-то сдох.

— А ты хотел, чтобы я рыдала, корила себя и убивалась от горя из-за твоей смерти?

— Да. Мне хотелось бы, чтобы хоть кто-то оплакивал мою смерть. Чтобы без меня ему было настолько больно, тяжело и грустно, что не мог бы жить нормально. Но ведь рядом со мной нет ни одного такого человека. Включая даже мою невесту, с которой я рос с детства.

— …

Серафина посмотрела на меня, потом чуть отвернулась и тихо сказала:

— Можно ведь было просто разорвать помолвку… а не сбрасываться из окна.

Она так сильно прикусила губу, что потекла кровь.

Сколько раз я уже видел это выражение лица? Сколько ещё придётся смотреть на него снова?

И вообще, изменится ли хоть что-то от того, что мы будем так стоять и смотреть друг другу в глаза?

Всё к чёрту перепуталось.

Серафина, всхлипывая и дрожа всем телом, схватила меня за воротник и прижала к стене.

— Тебе самому было бы радостно, если бы я умерла? Почувствовал бы облегчение?

— Нет. А тебе?

— Не знаю.

Серафина горько усмехнулась.

— Наши с тобой отношения – ужасны. Кто бы поверил, что мы были помолвлены больше десяти лет.

— Ну, по виду точно не скажешь. Успокойся хоть немного, отпусти воротник и поговорим нормально.

— А ведь вчера ты вёл себя иначе, да? Мне тогда казалось, будто ты собирался меня придушить.

— …Не помню такого.

Я мягко похлопал Серафину по спине. И она вдруг начала тихо всхлипывать.

— Если бы ты умер, все мои проблемы исчезли бы. Из-за тебя моя жизнь была невыносимой. Каждый раз, когда твоё имя оказывалось в грязных слухах, портилась моя репутация… Подумав, что тебя больше не стало, я почувствовала облегчение…

Договорив до середины, Серафина вдруг согнулась, задыхаясь от тошноты. К счастью, похоже, в её желудке ничего не было. Только мерзкий запах желудочного сока поднялся в воздух.

Серафина подняла голову, вытерла рот рукавом и продолжила говорить:

— Если бы я пришла к тебе, я бы тебя больше не увидела. Даже если бы позвала тебя по имени – никто не обернулся бы. Больше не было бы человека с кем можно было бы делиться теми мелкими, бессмысленными историями из детства. Но всё это пустяки.

— Это не пустяки.

— Пустяки.

— …Для тебя?

— Да. Для меня это ничто не значит. Потому что если бы это было дорого мне, я бы не смогла тебя ненавидеть. И не смогла бы вчера сказать тебе те слова.

Серафина неестественно улыбнулась. Её лицо просто исказилось в попытке изобразить что-то похожее на улыбку.

— Но… могла ли я на самом деле избавиться от себя прежней? От той, что говорила, будто любит тебя… Что, будучи помолвленной с тобой, уверяла всех, что я – самая счастливая? Если я буду отрицать всё это, останусь ли я вообще собой? А если останусь, то что от меня останется? Эти мысли заполнили голову целиком… и в какой-то момент я просто больше не хотела думать ни о чём.

Я уже собирался подойти и снова обнять её или хотя бы похлопать по плечу, но стоило мне сделать шаг, как Серафина оттолкнула меня.

— Мне противно, что я скорбела по тебе после твоей смерти. И ненавижу себя за то, что когда-то любила тебя. От этой путаницы в голове я схожу с ума. Но вот ты стоишь передо мной живой… так почему я не чувствую ту же ненависть, что вчера? Я всё ещё злюсь, но почему мне вдруг так спокойно? Почему мне кажется, будто я должна удержать тебя рядом любой ценой? Вчера я же тебя так ненавидела…

Её зрачки метались из стороны в сторону, а дыхание было сбивчивым. Даже после долгого вдоха и выдоха Серафина не приходила в себя.

Она выглядела по-настоящему обезумевшей. И потому слова, слетавшие с её губ, уже не были осмысленными, а фразы – бессвязными.

— И почему ты сейчас выглядишь таким спокойным, а? Передо мной делаешь вид, будто всё в порядке, а без меня, наверное, снова с диким лицом пьёшь, куришь, шляешься с отбросами и срываешь зло на окружающих, да?

— Я тебе уже не раз говорил, что ничего такого не было.

— И как, чёрт возьми, я должна тебе верить? Как я могу тебе верить, Равин? Если бы я сама валялась с каким-нибудь проходимцем, опустилась до твоего уровня, якшалась с уличными отбросами – ты смог бы мне поверить? Смог бы?! Все, все вокруг тебя презирают и осуждают, а я одна… я одна говорю, что это неправда…

Изначально… наверное, всё и должно было так случиться. До моей смерти, наши отношения и не могли быть другими.

Что бы я ни делал, как бы ни пытался подойти – Серафина уже тогда, наверное, сходила с ума.

Из-за меня. И из-за всего, что окружало нас.

Она любила меня и, возможно, верила, что вся ненависть и оскорбления, летевшие в мою сторону, касаются и её тоже.

Но ведь всё постепенно начинало налаживаться.

Что бы там ни было – отголоски ли прошлого, или чья-то сила, вернувшая меня после смерти, – всё шло к тому, чтобы стать лучше.

— На самом деле, ты всё ещё отвратителен мне. Я ненавижу тебя и хочу, чтобы ты умер. И чтобы потом умерла и я тоже. Я люблю тебя и ненавижу себя за это. А также ненавижу себя за то, что ненавижу тебя. Разве можно ненавидеть человека, которого любишь?

Серафина опустила взгляд, избегая моих глаз, и продолжила говорить, уставившись в пол. С каждым её словом у меня в голове становилось всё тяжелее, а окружающий мир будто бы медленно начинал растворяться.

Тошнота подкатывала к горлу, в висках пульсировала боль, всё тело било дрожью, но я не двинулся с места.

То, что Серафина сейчас говорила всё это прямо передо мной, казалось чем-то естественным.

Во рту снова разлился вкус граната, но на этот раз без той затхлой, тошнотворной горечи.

— Мне, как вчера, продолжать злиться? Ругать тебя за то, что ты выжил, хотя должен был умереть? Или радоваться, что ты жив? С каким лицом я вообще должна на тебя смотреть?

Листья и густые заросли вокруг начали таять, словно растворяясь в чёрной жиже.

В тот момент Серафина подошла ближе и крепко сжала мою руку.

Я вдруг понял, что моё тело холодное. Рука Серафины, которая раньше казалась мне тёплой лишь чуть-чуть, теперь обжигала, будто огонь.

— Всё, что я тогда сказала тебе… это было неправдой.

Передо мной остались только Серафина, которая стояла вплотную ко мне, всё ещё сжимая мою руку, а также старая скамейка.

— Но если это была неправда… почему слова сорвались так легко с моих губ?

А потом, словно обращаясь уже не ко мне, а к себе самой, прошептала:

— Равин, может, я просто не любила тебя? Или, может, это ты меня не любил?

Мне стало жутко смотреть на Серафину, которая продолжала говорить сама с собой. В ней было что-то пугающее, будто передо мной стоял не человек, которого я знал, а кто-то другой, принявший его облик.

— Не может быть… Я просто слишком любила тебя. Так сильно, что уже не могла сдерживать злость. Тогда, может, это была не любовь, а всего лишь одержимость?

Она продолжала говорить сама с собой – задавала вопросы и тут же отвечала, даже не ожидая от меня ни слова.

— Не пытайся всё упростить словами, не загоняй это в рамки… Разве мы не были дороги друг другу?

Постепенно лицо Серафины тоже стало расплываться в черноте.

Остался только её голос, и я уже не хотел его слышать. Он звучал искажённо, как механический шум, но одно я знал точно: её голубые глаза по-прежнему были направлены прямо на меня.

— Но тогда как объяснить, почему мы так легко ранили друг друга? Почему оскорбляли, били, говорили самые жестокие слова, целясь прямо в больное место? Всё дело в злобе?

Расплывшееся голубое сияние смотрело прямо на меня. Даже скамья уже исчезла, растаяв вместе с остальным.

— Если мы так небрежно обращались друг с другом… тогда разве не значит, что на самом деле мы не были важны друг для друга?

Вокруг больше ничего не осталось, но при этом казалось, будто пространство плотно чем-то заполнено.

— Всё уже предопределено. Если оставить человека перед собой как есть, в итоге он сделает тот же выбор, что и вчера. Но ты, даже зная это, не удерживаешь его. Говоришь, что любишь, но не относишься к нему по-настоящему бережно. Наверное, причина в том, что ты никогда не испытывал настоящей любви. Ты лишь проецировал себя на другого человека и заботился не о нём, а о себе самом.

Воздух будто стал мягче и теплее, словно перед самым закатом, когда солнце ещё не исчезло.

— Ты так хочешь, чтобы тебя любили больше, чем кого бы то ни было, но сам не способен подарить ни настоящую любовь, ни крупицу доверия.

— Ты так жаждешь доверия сильнее всех, но сам не умеешь передавать ни подлинных чувств, ни капли искреннего доверия.

Откуда-то послышались чёткие шаги.

Серафина и тот, кто приближался, заговорили по очереди. Звук, доносившийся до уха, казался бесконечно далёким.

Я повернул голову и увидел, как кто-то медленно приближается.

— Может быть, после рождения всё было ещё нормально. Но с течением времени у вас двоих образовалась пустота и заполнить её так и не удалось.

Послышался гул, будто машинный звук начал растворяться в воздухе. Я взглянул туда, где стояла Серафина, и увидел, как голубое свечение постепенно угасает.

— У вас обоих недостаёт одного и того же. Поэтому вы не можете заполнить пустоту друг друга.

Я снова повернул голову в сторону, откуда доносились шаги и прямо передо мной стояла девушка из соседней комнаты, с белоснежными волосами.

— Ты съел конфету. И на этот раз она тоже с лимонным вкусом?

— Нет, с гранатовым.

Может, если заглянуть в соседнюю комнату, найдётся хоть какая-то зацепка.

Может, я просто сплю? Возможно, перед смертью мне снится не жизнь, проносящаяся перед глазами, а вот такой мерзкий, тягучий сон.

— Даже если придёшь, меня там не будет. И разве это сон?

Девушка из соседней комнаты, та, что удивительно напоминала кого-то, кого я знал, медленно прижала указательный палец к моим губам.

— Всё-таки ты здесь.

— …

— Если бы всё шло как должно, всё бы закончилось вот так. Кто бы мог подумать, что просто вспомнив какие-то обрывки воспоминаний прожитых дней откуда-то издалека, ты станешь таким? Ты ведь и сам не ожидал такого, правда, Равин?

От её пальца, прижатого к моим губам, исходил фруктовый аромат — настолько сильный, что почти душил.

— Где ты родился? Как жил? Что повлияло на твой характер? Будь то в теле ребёнка, мальчика или юноши – я видела тебя только уже как сформировавшегося взрослого.