Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

* * *

На следующий день состоялось нечто настолько убогое, что это и похоронами назвать было трудно. Скорее, будто надоедливый мусор просто убрали с глаз долой.

Маму похоронили на заднем холме поместья – в месте, где густо разрослись сорняки и постоянно гулял ветер.

Даже нормального священника не удосужились привести – в спешке нашли одного в поношенном церемониальном наряде. Он бормотал себе под нос какие-то слова, смысл которых был неясен даже ему самому, а потом торопливо ушёл.

Его светлость герцог – тот жалкий человек, которого даже отцом называть не хотелось, – стоял и безжизненным взглядом смотрел на надгробие. Он долго молчал, затем дважды слегка похлопал меня по спине и, обессиленно волоча ноги, ушёл. Вот и всё, что он показал после смерти матери.

Он выглядел так, словно утратил даже право скорбеть. Будто без разрешения герцогини он не имел права ни на какие чувства…

Если смотреть со стороны, кажется, что герцогом в этом доме является вовсе не отец, а герцогиня. Как вообще функционирует этот проклятый особняк, я до конца так и не понял.

В любом случае, с того дня, как умерла моя мать, многое изменилось.

Слуги начали обращаться со мной довольно грубо. Почему-то именно рядом со мной у них «случайно» выпадали из рук вещи, или в коридоре они «по ошибке» цепляли меня ногой и сбивали с ног.

С Левиной я тоже так и не смог встретиться.

Точнее, встретился. На разных концах длинного коридора мы стояли друг напротив друга.

Но стоило нашим взглядам пересечься, как она посмотрела на меня с жалостью, потом крепко зажмурилась и с испуганным выражением лица убежала. Убегая, с её руки выпала лимонная конфета в жёлтой обёртке, и та покатилась по полу.

Я и подумать не мог, что она уйдёт, даже не подняв конфету, которую так любила.

Из поместья меня не выгнали. Это хорошо… наверное? Не знаю.

Еду вроде бы тоже подают как обычно. Хотя иногда это бывает помятый хлеб, по которому разок другой прошлись ногой, или какая-то подозрительная похлёбка, в которой непонятно что положили.

Может, мне стоило и дальше изображать тупого ребёнка? Такого наивного, который даже не понял, что мать умерла… Если бы я притворялся, что ничего не понимаю, глупо улыбался и писался от страха – стало бы хоть немного иначе?

Я бесцельно бродил по лесу за поместьем, размышляя о произошедших событиях. В лесу стояла тишина, пахло мокрой листвой.

И тут послышался резкий, разрывающий воздух, свист ветра. В тот же миг прямо перед моими ногами в землю вонзилась стрела. Оперение на его кончике дрожало.

Оглянувшись, я увидел двух рыцарей: один держал лук, у другого на поясе висел меч. Они смотрели прямо на меня. Даже под тенью деревьев их доспехи ярко поблёскивали. Нарочно промахнувшись, они теперь переглядывались и хихикали.

— Господин! Что вы здесь делаете?

— Будьте осторожнее, в лесу много зверья!

В их голосах было полно насмешки.

В этот момент мне вспомнились слова, которые я слышал с самого рождения. Как мама говорила, что хочет, чтобы я вырос здоровым.

Её голос зазвучал в ушах, словно галлюцинация.

В этом поместье был лишь один человек, который хотел бы смерти такому милому ребёнку, как я.

Рыцари, посмеиваясь, пошли прочь.

А я опустил взгляд на место, куда вонзилась стрела. Прямо перед ней на гнилом обломке дерева теснилась кучка маленьких грибов довольно яркой окраски.

Убедившись, что рыцари исчезли из поля зрения, я поднял влажные, скользкие грибы и запихнул их в карман верхней одежды.

Пальцы задели что-то ещё – лимонную конфету, которую дала мне Левина. Она всё ещё лежала в кармане.

Позже рука, которой я держал грибы, начала жечь. Посмотрев на неё, я заметил, что кожа покраснела, и на ней выступила сыпь.

Наверное… это было откровение свыше?

Это моя вторая жизнь. Я был избран. Должен быть избран.

Я решил в это верить. Иначе объяснить происходящее было невозможно.

Но что вообще может сделать ребёнок, припрятавший у себя ядовитые грибы? Как ни думай, кроме как съесть их и просто умереть, вариантов вроде бы нет.

А если намазать грибным соком лимонную конфету и дать её герцогине, станет ли она жрать это с удовольствием?

Но если просто сидеть сложа руки, я точно умру.

От такого хрупкого ребёнка, как я, избавиться ещё проще, чем от мамы. Также как и её, меня с лёгкостью можно выбросить из окна.

Голова разлетится, руки и ноги вывернет, и я умру, не достигнув ничего.

Снова?

Я даже не помню, как умер до того, как родился здесь. И после этого я снова умру жалкой смертью?

Дважды?

Я не хочу умирать.

Я хочу жить.

И я ненавижу того, кто убил мою мать.

Но она ни за что не примет что-либо от меня.

Левина… а вот Левина, наверное, съела бы всё, что бы я ей ни дал. Да. Левина.

Сейчас она, похоже, боится, что её будут сильно ругать, и потому избегает меня, но на самом деле она очень мной дорожит. Она ведь считает меня своим дорогим младшим братом.

И сейчас она наверняка жалеет меня всем сердцем. Тот взгляд, который я успел увидеть перед тем, как она убежала, был точь-в-точь как у человека, смотрящего на промокшего под дождём уличного котёнка.

О том, что за поместьем есть подходящий для игр лес, о том, как читать, о том, как хоть как-то осторожно жить в этом особняке, – всему этому меня научила именно сводная сестра.

Если тот самый младший брат, которого она так любила, умрёт от рук её собственной матери… ей ведь тоже будет мучительно грустно по-своему.

Похоже, с герцогини придётся лично требовать хотя бы цену за жизнь моей матери. Платить добровольно она, судя по всему, не собирается.

Мои мысли мгновенно прояснились. Туман в голове рассеялся, и путь вперёд стал предельно ясным. Может, из-за детского тела я стал чересчур импульсивным…

Хотя, может, это наследственное. Если такие безумные мысли приходят в голову так легко, то, возможно, это просто семейная болезнь.

Я вытащил из земли стрелу. Испачканный землёй наконечник был холодным и острым.

Не знаю, имело ли это смысл, но я сначала вытер наконечник об одежду, после чего привалился к дереву. Сердце начало бешено колотиться.

Я развернул стрелу так, чтобы наконечник смотрел вверх, прижал его к бедру и начал давить всем телом на него. Сначала появились лишь маленькие царапины – наконечник всё время соскальзывал.

— …Чёрт.

В конце концов я стиснул зубы, крепче схватил стрелу обеими руками и, сверля, вонзил её в бедро.

*Рвак!*

Послышался звук разрывающейся плоти и рвущихся мышц.

— Ааа… угх, ааах…

Из моего горла вырвался крик. Боль была такой, словно раскалённый железный прут насквозь пронзил бедро.

Нога начала понемногу окрашиваться в красный.

Я зачерпнул ладонью текущую кровь и размазал её по одежде, а потом слегка испачкал и лицо.

Изображать плач не было никакой нужды – от боли слёзы сами собой хлынули из глаз.

Больно. Чертовски больно.

С каким-то непривычным чувством горечи в груди я, всхлипывая, заковылял вперёд, так и не вытащив стрелу из бедра.

Я волочил ногу к тому месту за поместьем, где стоял маленький диван – туда, куда никто обычно не заходил, кроме одной доброй и слегка непоседливой девочки.

Это было своего рода её тайное убежище.

Вдалеке я увидел Левину в белом платье. Она сидела, чуть укрывшись от солнечных лучей, и читала книгу.

Картина была на удивление мирной.

— Се… сестрёнка… мне больно…

— …Равин?

Левина подняла голову. Её глаза широко распахнулись.

— М… мама… я тоже… умру как мама …

В маленьком уголке, где герцог когда-то посадил цветы и расставил мебель специально для Левины, она сидела на диване. Книга, которую она читала мгновение назад, выпала у неё из рук и упала на пол.

— Р-Равин, что с тобой… к-кровь… кровь… почему… её так много?…

Малышка, которой ещё не было и десяти лет, впала в панику. С застывшим лицом она подошла ко мне, увидела стрелу, торчащую из бедра и кровь на теле. А когда я приблизился и повис на ней, то полностью остолбенела.

На белом платье проступили пятна моей крови. Её руки дрожали в воздухе, будто она разом разучилась думать. Она совсем не знала, что делать.

— Госпожа… сказала, что и меня убьёт… се-сестрёнка, я не хочу умирать, спаси меня…

Я крепко вцепился в подол её платья, оставляя кровавые пятна липкой рукой.

— Я не хочу умирать, сестра…

Левина какое-то время тупо смотрела на меня, затем усадила меня на диван, на котором сидела сама, и, бросив, что позовёт кого-нибудь, побежала прочь.

Глядя, как её спина уменьшается вдали, я глубже вжался в диван. Рана до боли пульсировала, но внутри меня появилось странное чувство облегчения.

Я, конечно, действовал наугад, но какое-то время о смерти можно не беспокоиться.

Что делать дальше? Даже когда сознание начинало мутнеть, голова работала на удивление быстро.

Может, дать ей ядовитые грибы и попросить засунуть их матери прямо в рот? Вряд ли она на такое пойдёт.

А если просто сказать, что это лекарство, которое делает людей добрее, и дать его Левине? А затем попросить подмешать в чайник герцогини.

Вот это она, пожалуй, сделает.

Нужно всего лишь немного всплакнуть, снова изобразить того самого наивного, чистого ребёнка, каким я был раньше, и сказать что-то вроде: «я читал в книге, если добавить это, она точно не станет меня убивать» – и Левина согласится.

Левина ведь ребёнок. Хрупкая девочка, которой достаточно увидеть немного крови, чтобы потерять сознание.

В этом возрасте ещё хочется верить в сказки. А она старшая сестра, которая хочет защитить младшего брата

…Если задуматься, я уже давно не спал. Стоило напряжению спасть, и усталость накрыла меня, как приливная волна.

Я только прислонился к спинке дивана, и сразу же почувствовал, как на меня наваливается сон, который я так долго откладывал.

****

Проснувшись, я оказался в чистой постели. В комнате стоял запах лекарств.

Бедро было туго перебинтовано, а боль притупилась.

Рядом со мной… Левина спала, слегка шевеля пальцами и сжимая мою руку. Её веки были опухшими и покрасневшими.

Сколько же она плакала?

И герцог, и герцогиня – у них нет права называться родителями. Нет, они не заслуживают даже называться людьми.

Можно ли вообще оставлять такого бедного ребёнка на попечение подобных людей? Разве нормально позволять ей вырасти такой же, как они? Может, правильнее было бы просто убрать их обоих и вырастить её самому?

Пока я бездумно смотрел в потолок, кто-то, заметив, что я открыл глаза, заговорил.

— …Ты проснулся?

Голос принадлежал отцу. Он сидел на стуле напротив кровати.

Глаза у него по-прежнему были пустыми, но в них примешивалось какое-то другое чувство. Вина? Или жалость?

Я как раз думал, что сказать… но слова сами, импульсивно, сорвались с губ.

— Мама… после смерти больше не была красивой.

— Равин.

— Я тоже таким стану, когда умру?

— Отдохни. Этого… по крайней мере с тобой я не допущу.

Он сказал это, отводя взгляд. С таким усталым лицом подобные слова совсем не успокаивали.

— Похоже, ты хорошо ладишь с Левиной.

— Потому что сестра добрая.

— …

Герцог, отец, посмотрел на меня со сложным выражением лица, затем поднялся. И, словно спасаясь бегством, вышел из комнаты.

В комнате остались лишь мы двое – я и Левина, всё ещё державшая меня за руку, посапывая во сне.