Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

Настоящая глава подверглась значительной цензуре: часть сцен вырезана полностью, оставшееся – изменены.

* * *

Мне было трудно дышать, но в её руках не было столько сил, чтобы я совсем не мог вдохнуть воздух. Я стал вырываться, и, ударив кулаком в подбородок Серафины, которая сидела сверху и сжимала мою шею, почувствовал, как её хватка немного ослабла.

Я вырвался из её рук, ударил её по щеке и пнул, оттолкнув назад. Впрочем, отлетела она не так уж далеко.

Силы моём в теле почти не было.

— Серафина, кха… знаешь что? У тебя ведь уже есть жених, а ты всё равно вьёшься вокруг какого-то простолюдина. Лучше уж я тогда женюсь на обычной проститутке, чем женюсь на такой подстилке, как ты. Помнишь, ты спрашивала, есть ли у меня ребёнок? Я завёл его от другой женщины ещё давно, потому что жить и заводить детей с такой, как ты, было бы всё равно что жить в аду. Поняла?

Серафина, даже после того как я её оттолкнул, снова бросилась на меня и начала бить. Но на словах о том, что лучше было бы женился на проститутке, она вдруг замерла.

А я не остановился – я продолжал говорить. Я знал, какие слова ранят её. Также как и она знала, какие слова ранят меня.

Поэтому мы всегда избегали таких ссор. Мы слишком хорошо знали друг друга… и понимали, какие слова другому слышать невыносимо…

Но мой открывшийся рот уже не мог остановиться.

— Ты хочешь отрезать язык, который признавался мне в любви и просил любить тебя в ответ? Зачем? Ты когда-нибудь видела, чтобы дворяне отрезали себе член только из-за того, что они взяли себе какую-нибудь дорогую шлюху в любовницы? Нет ведь. Так чем ты от них отличаешься?

— Ты… что ты сейчас такое говоришь…

— Держаться с тобой за руки, иногда говорить эти тебе «люблю», целоваться, гулять рядом, ходить куда-то вместе – меня от этого тошнило. Но среди дворян ты была единственной, кто мог хоть чему-то меня научить, поэтому я… просто подлизывался к тебе, как это всегда делают такие грязнокровки, как я.

— Хватит… Не говори.

— Ты думала, это была любовь? Нет. Тебе просто нравился жалкий жених, который был намного ниже тебя, которого можно крутить как угодно. Я не хотел даже на мгновение находиться с тобой в одном месте. Меня от тебя выворачивало. Каждый раз, когда ты дышала рядом со мной, когда несла мне всякую идиотскую чушь.

— Я сказала, хватит. Равин.

— И что теперь? С чего ты взяла, что я, блять, мог тебя любить? Что я мог любить тебя с самого детства? Как можно любить такую, как ты? Мерзкую, бесхребетную, вечно пляшущую под чужую дудку тряпку, которая говорит «я люблю», а сама даже не слушает того, кого якобы любит, а только незнакомцам. Ни один мужчина не сможет полюбить такую женщину.

Выслушав это, Серафина снова расплакалась.

— Неважно, кто станет твоим мужем – никто тебя не полюбит. Сколько ни скрывайся, такая мерзкая натура всё равно видна. Я родился таким – и ты такая же. Кто в здравом уме сможет тебя полюбить, а? Если кто-то и скажет, что любит тебя, то не тебя он любит, а твои большие сиськи и смазливую морду. А когда удовлетворит своё желание, ты для него станешь просто надоедливой и отвратительной обузой.

По щекам и вокруг глаз, уже покрасневших от слёз, снова потекла солёная влага.

— Очнись, Серафина. Зачем ты живёшь так? Я-то понятно – моя мать была шлюхой, вот я и живу также. Разве что… я получил от тебя не деньги, а знания. Я понимаю, что тебе надоели бастарды и ты решила попробовать с простолюдином для разнообразия. Но всё равно это отвратительно. Думаешь, ты можешь это скрыть?.

— …Что ты говоришь? Почему… почему ты вообще это говоришь?

— Потому что всю жизнь ты меня отвергала. И не вздумай теперь извиняться… Мы теперь уже никто друг другу.

— Никто друг другу?

— Да.

— Равин.

— Что?

— Я…

— Да, ты.

— Я… только что всё это сказала… да?

— Сказала.

— И ты… тоже сказал.

— Да.

— Слова нельзя забрать обратно?

— Ты же сама меня учила: однажды сказанное назад не вернуть.

— …И забыть… тоже не получится?

— Не получится.

— Никогда?

— Никогда.

— Даже если извиниться… это уже ничего не изменит?

— Думаешь, если я сейчас скажу «прости», это что-то изменит?

Услышав это, Серафина крепко сжала губы, а потом снова заговорила дрожащим голосом:

— То, что я сказала, что тебе лучше было бы умереть… и что я никогда тебя не любила… тоже?

— …Сколько ты ещё будешь переспрашивать?

— Мы правда на этом закончим?

— Да.

— Значит… я больше никогда тебя не увижу?

— ….

Серафина ещё долго смотрела на меня. Час, два… пока в окне не начало темнеть. А потом, шатаясь, вышла из комнаты.

Я попытался подняться с кровати, но потерял равновесие и упал. Поднявшись, я добрался до дивана, рухнул на него, снова взял бутылку и медленно сделал глоток. Потом закурил.

И после… также продолжал пить и курить.

В какой-то момент я вдруг вспомнил о револьвере, который оставила мама. Это было оружие, которым я должен был защищать себя.

Сейчас… больше всего я ненавидел самого себя.

Я сам себя погубил.

Я сам себя разрушил.

Я всё разрушил вокруг себя.

Значит, тот, на кого его нужно направить, – это я. Чтобы защитить себя.

В комнате смешались пыль и затхлый запах старого алкоголя. Окно было плотно занавешено тяжёлыми шторами, так что невозможно было понять, день сейчас или ночь.

Единственное, что наполняло пространство, – слабый свет и пылинки, медленно кружащиеся в его лучах.

*Тук-тук*

Сухой, безжизненный стук нарушил тишину и больно резанул по барабанным перепонкам, но я, лежавший на кровати, не пошевелился, решив, что это просто галлюцинация.

Ведь в этом проклятом месте не могло быть никого, кто пришёл бы ко мне.

Хотя, если подумать, возможно, один человек всё же был.

— Равин! Я знаю, что ты там. Открывай дверь.

Резкий, до боли знакомый голос – он не был галлюцинацией.

Я медленно поднялся. Кости жалобно заскрипели, издавая неприятные звуки.

После долгого времени, проведённого в темноте, мои глаза невольно сощурились от солнечного света.

— Выглядишь, как мертвец. Даже звери живут чище, чем ты.

— Просто скажи, зачем пришла.

Вместо ответа Левина достала из-за пазухи плотный конверт и бросила его на стол.

Печать из красного воска с чётким родовым гербом. Этого одного хватало, чтобы понять, о чём в нём говорится.

— Последнее уведомление от семьи. Я же говорила, что доведу до всё до этого?

Её голос звучал возбуждённо.

— Не знаю, что там у тебя вышло с Серафиной, но, похоже, скоро помолвку удастся легко расторгнуть.

Левина улыбалась счастливее, чем когда-либо.

— С этим письмом ты отречён от нашего рода. Оплачивать твоё обучение он тоже не собирается, так что из академии тебя скоро исключат. Жильё ищи сам. Деньги, что ты украл у семьи и разбрасывал по округе, у тебя ведь есть, верно?

Я ничего не сказал. Лишь продолжал смотреть на конверт, лежащий на столе.

— И даже не думай показываться на глаза. Ты позор семьи.

— Да, верно. Мне ведь нельзя показываться кому-либо на глаза, верно?

И в тот миг мне пришла мысль: а что, если умереть прямо сейчас? Смогу ли я вернуться?

Может, мне сейчас просто снится дурной кошмар?

— Свали, Левина.

— Что?…

— Ты же сказала, всё что хотела. Я ведь теперь уже не часть вашей семьи. Так что если дело сделано – проваливай. Всё равно, что бы ты ни сказала, я всё равно этого не «пойму».

С мутной, спутанной головой я, игнорируя полный презрения взгляд сестры, взял со стола бутылку.

Казалось, череп вот-вот расколется.

Я хочу, чтобы всё это просто кончилось.

Мысли о смерти цеплялись друг за друга, тянулись бесконечной чередой, пока я уже едва понимал, что именно делаю.

— В тот раз, ты мне сказала: если уж собираюсь жить как ничтожество, то лучше бы просто сдох… Когда же это было…

Я отвернулся, стараясь не встречаться с отвратительным взглядом сестры, и, приложившись к горлышку бутылки, пробормотал это вполголоса.

И вдруг поймал себя на странной мысли, что не могу понять где Равин, а где я. Был ли я… Равином?

Впрочем, какая разница. Мы оба одинаковые идиоты.

Я медленно подошёл к ящику стола, достал револьвер, который когда-то получил от матери, и направил на сестру.

— Кажется, это было на семнадцатый день рождения… Что ты тогда сказала, в день, когда умерла мама… не помню уже.

Я наблюдал, как лицо сестры, ещё минуту назад смотревшей на меня с выражением «какой же ты жалкий», теперь искажается в ужасе.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

— Но хотя бы в тот день ты могла бы обойтись без слов про бастарда…

Холод металла был таким отчётливым, что на миг заглушил пульсирующую боль в голове.

Я видел, как губы Левины беззвучно шевелятся.

— Р-Равин. Опусти это.

Наверное, она что-то говорила, но до меня долетал лишь звон в ушах.

— Т-ты ведь… скоро наконец полностью… что… ты творишь…

Не знаю, произошло ли это пока она что-то говорила, либо после того как успела договорить…

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

С самого момента, как я попал в этот мир, я хотел это сделать, но я слишком боялся того, что будет дальше.

А… кажется, я так и не вспомнил, как меня зовут.

Вместо сухого «бах» прозвучал скорее глухой, рвущийся звук, и моё сознание померкло.