Есть слова, которые нельзя произносить.

Слова, которые в тот миг, когда слетают с губ, уже невозможно вернуть обратно, подобны опасному заклинанию. И… если перед тобой тот, кого ты любишь, то тем более понимаешь, что это заклинание способно просто раздавить этого человека.

Человек, который способен выпалить такие слова лишь потому, что разозлился, или потому, что его обидели, наверное, не должен называться человеком. Он лишь бракованный мусор.

Похоже, этим бракованным мусором была я.

Поэтому я всегда так беспокоилась о чужих взглядах и старалась изо всех сил скрывать себя, чтобы никто не увидел, какая я на самом деле.

Из-за того, что я сама была бракованной, Равин вырос таким сломленным. А я ещё и злилась на него, упрекала – почему он вырос таким, почему не смог вырасти достойным и правильным человеком.

И… после того как сама так безобразно его искорёжила, я попыталась просто выбросить его. Как выбрасывают в мусорное ведро неудачно сложенный лист бумаги.

Слова Равина о том, что лучше уж жениться на какой-нибудь проститутке, чем жить со мной… наверное, были правдой. И слова о том, что жизнь со мной будет похожа на ад – к сожалению, тоже очевидная правда.

Ведь с самого начала я была человеком, который не заслуживает получать любовь… И у которого даже нет права её дарить.

Как он и говорил. Говорил… Я его никогда даже не слушала, и только теперь это осознала?

Но всё равно… несмотря ни на что я должна сейчас встретиться с ним и… и сказать хоть что-нибудь. Я не надеюсь воскресить наши разбитые отношения, но я не хочу, чтобы мы стали незнакомцами, что больше никогда не увидятся.

Я не собираюсь выпрашивать прощения. Но… я хочу впредь хотя бы издалека увидеть его спину. Хотя бы убедиться, что он всё ещё жив и дышит.

Мне казалось, что Равин вот-вот исчезнет куда-то. Что он уже ушёл куда-то, оставив меня одну. Что я останусь одна. Что он даже не посмотрит на меня.

Именно поэтому я сказала те слова, которые нельзя было говорить. И пусть вернуть их уже нельзя, я всё равно должна была хоть что-то сделать.

Сначала я шла по коридору. Потом пошла быстрее. А вскоре уже бежала.

По позвоночнику поползло дурное предчувствие. Но, похоже, я опоздала. Слишком опоздала. Кажется… я опоздала с самого начала.

С того самого момента, как поступила в академию.

С того момента, когда Равин, последовавший за мной, начал выглядеть так, будто ему тяжело.

С того момента, когда рядом со мной ему стало не просто не счастливее, а даже менее спокойно, чем где-то в другом месте.

Надо было заткнуть себе рот, прежде чем дать словам сорваться. А после того как они сорвались, надо было вырвать себе язык. И никогда… ни на одно мгновение… не оставлять Равина одного.

Из приоткрытой двери потянуло металлическим, кровавым запахом.

— Равин. Вставай.

В комнате была девушка с белоснежными волосами, в идеально отглаженной форме без единой складки. Та самая, что всегда держала на губах либо высокомерную улыбку, либо холодное безразличие.

Левина Эдельгард.

Она сидела на полу посреди багровой лужи.

Белая одежда уже давно потеряла свой цвет, пропитавшись тёмно-красными пятнами, а руки и лицо были измазаны чьей-то кровью.

— Ха… я сказала вставай, отброс.

Каждый раз, когда наследница рода Эдельгард не палочкой, а голой рукой, кончиками пальцев, лениво тыкала во что-то, плавающее в красной луже, поверхность крови вязко колыхалась.

Оттуда поднимался запах.

Запах, который не должен исходить от человека. Запах, в котором не была ни капли жизни.

— Сейчас, валяясь на полу, ты больше всего похож на жалкого и ничтожного таракана. Я говорила тебе не поднимать голову, верно? Но это ведь не значит, что ты должен буквально ползать по полу. У тупости ведь тоже есть предел, разве нет?

Голос Левины звучал как всегда спокойно.

— Левина… что вы… что вы делате?..

Зато мой голос жалко дрожал. Левина медленно повернула голову и молча смотрела на меня.

Её лицо словно застыло. Уголки губ так и остались приподняты в улыбке и только слегка подрагивали.

— Это ты?

— …

— Равин ведь наконец-то… только теперь, едва-едва, полностью оказался в моих руках. Я сделала так, чтобы никто не мог этому помешать, чтобы он никуда не смог уйти. Так почему же всё закончилось вот так?

Левина протянула руку к массе, погружённой в лужу крови.

Это красное тело лежало ничком.

— Как ни думай… но кроме тебя никто этого не мог сделать.

Она мокрой от крови рукой схватила Равина за плечо и силой перевернула. Раздался мокрый звук, будто перевернули сырую тушу мяса.

И тогда я увидела лицо Равина. На нём… было поразительно спокойное выражение лица.

Правая сторона головы, в районе виска, была разбита так, что уже невозможно было понять её форму. Вокруг отверстия, диаметром в несколько пальцев, как осколки разбитой керамики, чуть выступали кусочки костей, а между ними наружу вытекали красно-белые массы, смешиваясь с кровью на полу.

Чёрные следы пороха, словно лепестки, рассыпались вокруг раны, а застывающая кровь, как желе, склеила волосы, которые он так любил, когда их гладят, превратив их в жёсткие пряди.

Левый глаз остался почти прежним. Но правый из-за удара распух так, будто вот-вот вывалится наружу. В его мутном, потухшем глазе больше ничего не отражалось.

Кровь всё продолжала течь: из ушей, из носа и из разбитой головы.

Рубашка уже полностью пропиталась красным и прилипла к коже, а лужа крови на полу медленно остывала, словно вытягивая тепло из всей комнаты.

И всё же среди всего этого бросалось в глаза только одно – выражение лица Равина.

Он улыбался. Его улыбка была такой безмятежной, словно с его плеч внезапно свалился огромный груз. На его лице не было ни малейшего следа боли.

Уголки губ чуть приподняты, а единственный уцелевший глаз был закрыт.

Это было самое умиротворённое лицо Равина из всех, что я знала. И самое непривычное. Это было лицо Равина, но оно казалось мне совершенно незнакомым.

Мы прожили почти всю жизнь рядом… но ни разу он не показывал передо мной такого выражения лица.

Когда я увидела его лицо, ноги подкосились. Колени погрузились в лужу крови. Тёплая, чуть тепловатая жидкость пропитала чулки и начала просачиваться сквозь них.

Левина окровавленной рукой слегка похлопала Равина по щеке. Её прикосновение, вопреки обыкновению, было до странности мягким.

— Неужели разрыв помолвки с такой, как ты, оказался для него настолько мучительным?

Левина потянулась, расправляя плечи, и поднялась на ноги.

От её движения кровавая лужа тихо заколыхалась.

— Неужели для него было настолько невыносимо… расстаться с женщиной, которая вместе с глупцами, болтающими нелепые слухи, отворачивается даже от любимого человека? Настолько невыносимо, что он решил умереть?

Она посмотрела на меня и совершенно без колебаний наступила на голову Равина.

*Хруст*

Под давлением из уже разверзшейся раны снова вытекло что-то прозрачное вместе с мозговой массой.

— Не понимаю.

Левина некоторое время смотрела на Равина у своих ног, затем снова опустилась прямо на труп. Она сидела на нём так же спокойно, как если бы сидела на диване.

А затем медленно начала гладить изуродованную голову. Совсем не обращая внимания на то, что её руки пачкаются мозгами и кровью.

— Дочь рода Беллуж. Ты ведь считаешь Равина мусором?

— Я… не знаю, но другие…

— Но ты ведь тоже так думаешь. Как трусливо, что ты не можешь это даже признать.

Всегда прикрываясь тем, что это говорят другие… я, наверное, правда проецировала на Равина свои настоящие мысли. Что он – отвратительный мусор, недостойный даже называться человеком.

Неужели человек, который говорил, что любит его… всегда бросал ему такие слова?

Левина продолжила говорить так, будто ей было всё равно, отвечу я или нет.

— Скажи, ты любишь Равина?

— …Люблю.

Но какое значение могут иметь эти слова в такой ситуации?

— Ах, я неправильно задала вопрос. Человек ведь не стал бы вот так выбрасывать того, кого любит. Ты правда любила Равина?

— …

— А я любила. С самого первого момента, как увидела. Только вот… родилась слишком близко к нему.

Левина снова погладила Равина по голове, затем засунула пальцы в дыру в его виске и в маленькое отверстие на затылке, откуда вышла пуля.

*Чвак… Чвак…*

Раздался звук, будто она месила мокрую глину.

— Равин был таким… по-глупому добрым. Наивным, неуклюжим. У него вообще ничего толком не было кроме лица.

Мне хотелось зажмуриться. Потому что я больше не могла слышать этот звук. Потому что не могла смотреть, как она играет с мёртвым Равином.

Но я никак не могла отвести взгляд от женщины, которая смотрела на меня. От женщины, чьё лицо так напоминало лицо Равина.

— Вы же выросли рядом с детства. Он всё время к тебе лип и ни на шаг не отходил. Ты ведь лучше всех должна была его знать, разве нет?

— Да что вы знаете… Что вы вообще знаете обо мне и Равине?! Вы же с самого детства только и делали, что издевались над ним! Так что вы вообще пытаетесь сказать?!

— А ты что знаешь?

Левина слизнула языком белёсый кусочек, прилипший к её пальцу, и поморщилась.

— Фу.

Она подняла револьвер, который всё это время был зажат в руке Равина.

— Ты ведь никогда по-настоящему его не любила. Да и вообще… ты хоть раз в жизни по-настоящему любила кого-нибудь?

Равин искренне любил меня…

И того, кого я искренне любила… был Равином.

Так было изначально в детстве.

— Я и сама не знаю, можно ли назвать то, что я чувствую, любовью. Но если говорить о той нормальной любви, о которой все обычно говорят… разве человек не должен оставаться непоколебимым? Какими бы слухами ни трепались окружающие, что бы ни говорил тот, кто ходит рядом и называет себя другом – разве он не должен сомневаться, пока сам не увидит всё своими глазами?

Левина всё так же улыбалась и говорила тихо. Но её глаза были холодно опущены.

— Впрочем, я знаю это только из книг. Так что если ты скажешь, что это не так, то я, пожалуй, не смогу оспорить.

Она посмотрела на револьвер в своей руке и вытерла ствол подолом окровавленной одежды.

— Я ведь с рождения была такой. Наверное, из-за того, что родилась в такой семье… всегда чувствовала, что отличаюсь от остальных. Но почему-то… то, что я чувствовала к Равину… Впрочем, тебе об этом говорить незачем.

Металл поблёскивал, впитав кровь.

— Он, конечно, водился с какими-то отморозками, но был трусом, так что никого до полусмерти не избивал. То ли он был слишком мягким, то ли просто глупым, но драться толком он так и не научился, так что он был просто безобидным хулиганом…

— Пожалуйста… хотя бы встаньте с Равина.

— Не хочу.

— …

— Когда я под подходящим предлогом окончательно выгнала Равина, я, честно говоря, думала, что он поселится у тебя. Ну или хотя бы там, где ты ему поможешь устроиться. Но он жил с какой-то простолюдинкой. И на самом деле почти не создавал неприятностей, вопреки слухам. Даже ребёнка учил писать и читать, не беря ни монеты за это. А в запретном книгохранилище… он всего лишь читал книги.

У меня перехватило дыхание.

— Что… что вы вообще говорите…

— Не делай вид, что не понимаешь. Я всё это подстроила. Чтобы ты бросила Равина. Чтобы именно ты его бросила. Правда, я не думала, что всё окажется настолько просто. Неужели мои слова были настолько убедительными?

Левина легонько постучала дулом револьвера по груди Равина.

— Все эти слухи… Ты хоть раз проверила, правда ли это? Хоть раз увидела это своими глазами?

— …

— Просто потому что люди так говорили. Потому что так говорил тот простолюдин, который всё время ходил рядом с тобой… как его там звали… неважно. Потому что я так сказала. Потому что ты решила, что Равин всё равно от тебя никуда не убежит. Всё вышло так легко.

Левина на мгновение замолчала.

— А ведь Равин… ведь не стал бы врать именно тебе. Разве не так?

* * *

Примечание:

Оригинальное название главы 말로 буквально можно перевести как «словами». Однако оно имеет другое значение при записи китайскими иероглифами 말로(末路). И тогда оно приобретает значение близкое к «гибельному концу». Поэтому я решил в названии главы отразить два этих значения.