Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

* * *

Кайл продолжала наносить удары, ни разу не ответив. Даже когда наши взгляды пересеклись, на её лице не дрогнуло ни единого мускула.

Интересно, не выглядел ли я так же, когда напал на Серафину? Наверное, тогда я даже не был похож на человека. Еле волоча ноги, я больше походил на выпотрошенную, высушенную дохлую рыбу.

Я отбил очередной удар Кайла коленом. У меня совсем нет идей, как можно обезвредить её, не покалечив.

Кайл удержала отлетевший меч и, поддерживая конец рукояти ладонью, ринулась вперёд, чтобы нанести колющий удар. Слегка сместившись, я пропустил удар через себя, затем схватил её за запястье и повалил.

Она оказалась гораздо легче и слабее, чем я думал. Оказавшись сверху, я чуть повернул корпус, вывернул ей колено, затем схватил локоть правой руки и резко выкрутил его в другую сторону. В этот момент Кайл, не издав ни звука, выдернула меч, который был вонзён мне в живот.

Как только она вытащила клинок, из раны фонтаном брызнула кровь.

Как и ожидалось, хоть я и попытался увернуться, похоже, удар пришёлся туда, куда уж точно не стоило пропускать. Я чувствовал, как силы медленно уходят из тела, но всё же вывернул до конца и левую руку Кайла, а потом, пошатываясь, поднялся на ноги.

Когда я посмотрел вниз, Кайл с пустым выражением лица молча плакала. Кровь, бившая из моего живота, немного стихла, но потом снова слегка полилась, забрызгав ей лицо.

Всё-таки даже Кайл звучит лучше, чем Лисия. Разве можно назвать такую милую девушку мхом? У неё ведь даже волосы не зелёные.

Её растерянное лицо почему-то показалось мне милым. По крайней мере, гораздо милее, чем когда она смотрела на умирающих под стенами крепости.

Если я сейчас умру… похоже, не смогу съесть ту конфету, что мне дали.

Демон по-прежнему смотрит на меня с насмешкой.

Почти все солдаты, что вышли со мной, уже мертвы. Уцелело, кажется, трое. Я позвал их по именам и велел унести Кайла внутрь. Они, окровавленные с ног до головы, кинулись ко мне и начали уносить её.

Демоны не стали их преследовать.

Я порылся в кармане и достал конфету – неуклюже завернутую, в мятой обёртке. Положил в рот и стал медленно рассасывать. На вкус как гранат. Почему-то немного затхлый, неприятный на вкус… но, учитывая, что я таскал её в кармане несколько лет, я перестал думать об этом и спокойно доел.

Смешавшийся со вкусом крови, вкус конфеты уже не различался. Так или иначе, сжав в руках меч, выроненный Кайлом, и свой кинжал, я направился к демону.

— Не страшно ли тебе?

Спросил демон. Я молча опустил взгляд на живот, где зияла пробитая дыра.

— Ты мне пригодишься. Ты кажешься весьма сильным воином. Если сейчас сдашься, я приму кое-какие меры и приму тебя как одного из нас.

— Ещё одна жизнь потрачена впустую.

Может, я расплачиваюсь за то, что убил слишком много людей? Почему бы и нет – если есть боги и демоны, то, может, и карма существует.

Демон ничего не ответил. Направив на меня свой посох, он стал приближаться.

Похоже, я выглядел довольно жалко, если смотреть как я обессиленно шагал, еле переставляя ноги. Видимо, из-за этого демон решил, что со мной легко справиться.

Говорят, рыцари используют ману не только для укрепления меча, но и для своего тела.

В отличие от магов, они направляют поток некой внутренней энергии по направлению движения тела – например, когда замахиваются рукой, – и благодаря этому двигаются быстрее.

Так или иначе, я задал направление потокам маны и, сжав в левой руке кинжал, вонзил себе в голову.

Когда лезвие размешало то, что было внутри черепа, головная боль будто немного утихла. И, как ни странно, тело вдруг начало двигаться само, точно следуя по тому пути, по которому я «проложил» магией.

Но, похоже, я переборщил – при каждом взмахе руки мои мышцы будто бы разрывались.

Впрочем, вскоре всё вокруг погрузилось во тьму, и это уже не имело значения. Судя по доносившимся крикам, я, похоже, действительно убил демона.

Что делать дальше? Мысли расплывались, всё становилось каким-то далёким.

Я уже слишком много раз ломался, чтобы сейчас сдаться и сломаться окончательно… поэтому нужно просто продолжать хоть что-то делать.

Пока я ещё могу возвращаться в прошлое, то, как бы сломан я ни был, когда-нибудь я найду выход, верно?

Пусть я и не способен любить себя, но есть те, кто любит меня, и потому отказаться от себя я больше не могу.

Потому что они любят меня. Эстель. Серафина. Линетта… ну, с ней всё немного сложнее. И, хоть мне это и не особо по душе, Левина тоже. А также, наверное, и Кайл.

В последнее время смерть стала настолько привычной, что перед глазами уже даже не мелькает жизнь, как раньше.

Я привык?

Что за чушь. Глупость какая-то.

****

Наверное, потому что я сам кажусь себе таким жалким, по щекам потекли слёзы.

Не знаю почему, но я стоял, а не сидел. Как обычно после возвращения, я потянулся в карман за сигаретой, но кто-то сбил мою руку.

Дорогая мне дешёвая сигарета покатилась по полу.

— Ты же говорил, что бросил. И это тоже было враньём, да? Хотя почему я вообще решила, что такой подонок, как ты, может сказать хоть слово правды. Ты – трусливый, мерзкий, отвратительный сукин сын – можешь только вечно выкручиваться сиюминутной ложью.

Это Серафина ударила мою руку.

Я неподвижно смотрел на сигарету, упавшую на пол, а потом поднял взгляд на её лицо.

Выражение, которого я не видел с тех пор, как первый раз умер. То самое, что она показывала мне каждый раз, когда видела меня – полное искреннего отвращения и ненависти.

— Равин, знаешь что? Кажется, на свете нет женщины глупее меня. С самого начала я не должна была связываться с таким отбросом, как ты. А ведь я тогда, глядя на тебя, жалела тебя, пыталась защищать, оправдывать, утешала, говоря, что не стоит переживать из-за всего, что произошло с тобой.

У уголков губ Серафины виднелась капля крови. На щеке – синяк, словно её кто-то ударил.

И, кажется, болела моя собственная челюсть, живот и щека. Ноги тоже почему-то дрожали.

Когда я провёл рукой по коже, на пальцах осталась кровь, словно меня чем-то порезали.

— Левина, та сумасшедшая, должна была убить тебя. Ты должен был сдохнуть ещё тогда, в этом своём поганом роду. Лучше бы ты сдох от голода в шкафу, лучше бы выбросился из окна, или чтобы слуга, которого ты мучил, зарезал тебя – ты должен был умереть! Должен был умереть ещё тогда! Когда умерла твоя мать, почему ты, чёрт возьми, не умер вместе с ней?! Почему ты остался жив, и стоишь передо мной, заставляя меня страдать вот так?!

Что-то не так.

— Когда ты ныл, что все только и делают, что издеваются над тобой, обзывают, пытаются убить, – мне тогда было жалко тебя. А теперь я понимаю – все они просто видели, кто ты есть на самом деле. Все знали, что такому ублюдку, как ты, самое место в могиле. У тебя нет ни одного друга, ни одного человека, с кем можно было бы поговорить. И у тебя нет никого, кто любил бы тебя.

Происходит что-то странное.

— Я хочу вырвать себе язык, которым когда-то признавалась в любви и просила любить меня в ответ. Я хочу выколоть себе глаза, которыми смотрела на тебя с нежностью. Я хочу оторвать уши, которыми с восторгом слушала твои неловкие, дешёвые слова.

Серафина испустила кривой смешок. Она тяжело дышала.

— Ну скажешь хоть что-нибудь, мерзавец. А?

Эти слова я уже когда-то слышал. Но казалось, будто это было очень, очень давно.

— Если бы я знала, что ты станешь таким человеком, я бы ещё тогда попросила отца разорвать нашу помолвку. Как ты вообще можешь так спокойно сидеть и плакать, после того как убил человека? Мерзкий убийца.

После этих слов я вытер глаза.

— Кайл говорил, что ты обращаешься с простолюдинами, как тебе вздумается, да? Ты-то кто вообще, а? Ни простолюдин, ни дворянин. Знай своё место, Равин. Ради чего вообще может жить такой бесполезный человек, как ты?

Я почувствовал влагу на пальцах.

— Думаешь, если будешь стоять с таким пустым взглядом и плакать, мне станет тебя жалко? Тебе грустно, что сам факт твоего рождения – ошибка? Сходишь с ума от того, что кроме меня некому сказать тебе, что тебя любят?

Серафина рассмеялась, а затем подошла ближе и несколько раз ткнула меня пальцем в грудь.

— Ну давай, скажи, как тогда. Что лучше уж жить с какой-нибудь шлюхой, чем жениться на такой, как я. Что лучше уж повеситься, чем связать жизнь с нерешительной, бесполезной тряпкой вроде меня. Что никогда меня не любил. Что все мои утешения никогда тебе не помогали. Что же ты, не ударишь меня опять? Раз уж сам колдовать не умеешь, так хоть кулаками маши, как всегда, ничтожество. Что ты вообще можешь? Если ты такой беспомощный, если ничего не можешь, так хоть слушай, что тебе говорят, и не веди себя как мудак.

Когда я никак не отреагировал на её слова, Серафина схватила меня за воротник и прижала к стене, вдавив пальцы в горло.

— Ну скажи хоть что-нибудь, сволочь!!!

Уши будто разрывались от крика.

— …Почему я снова здесь?

Я схватил Серафину за запястье и медленно отстранил её, а она, всё ещё с перекошенным от ярости лицом и слезами на глазах, несколько раз ударила меня по лицу.

Хотя она меня била, я был настолько ошеломлён, что не чувствовал боли.

Я оглядел комнату. Порванная кровать, стопка догорающих писем в мусорном ведре, вмятины на стене и полу от, казалось бы, бутылок. А всё пространство пропитано тяжёлым запахом спирта и табака.

Во рту вкус крови. Тело ноет, будто после удара чем-то тяжёлым. Сил совсем нет.

И почему-то, кровь во рту кажется со вкусом граната – затхлая, кислая, с неприятной металлической горечью.

Что за чертовщина творится вокруг?

— Эй… Серафина.

Она всё так же смотрела на меня, не говоря ни слова. Её взгляд был пугающе холодным.

Этот взгляд… тот самый, которым она когда-то смотрела на меня, как на мусор. А ведь я думал, что всё уже стало лучше.

— Это… сон?

— Не придуривайся и готовься к расторжению помолвки. Я больше не хочу даже дышать с тобой одним воздухом.

— Как же проснуться от этого сна?

Щипать себя за щёку, кажется, уже не имеет смысла – она и так уже разодрана.

Вокруг витал запах дешёвого алкоголя, застоявшейся пыли и грязи, накопившейся за месяцы, пока я не убирался. А также отвратительный запах гари.

Кажется мне снится сон о моём падении, только вот подсказок к тому, как проснуться я не вижу.

Окно, хоть и было закрыто, оказалось разбито – должно быть, кто-то швырнул в него что-то. Я указал на него пальцем и прошептал заклинание – окно с треском разлетелось.

За окном заходило солнце.

Мне всегда нравились закаты. Где бы я их ни видел – всегда одинаково красивые. Потому что они светятся красным.

Потому что они были кричаще-красными.

Серафина смотрела на меня с растерянным лицом. Не думал я что здесь есть чему удивляться, но в её взгляде читалось неподдельное замешательство, словно она никак не могла понять, что происходит.

Это наверняка сон.

Просто дерьмовый сон.

Я сделал шаг и перелез через окно. Перед тем как прыгнуть, почему-то захотелось ещё раз посмотреть на Серафину. Мы встретились взглядами – она растерянно смотрела на меня. И затем я спрыгнул.

— …А.

Похоже, комната находилась не слишком высоко. Моя нога вывернулась под невозможным угром, а голова, кажется, ударилась о землю, но почему-то сознание оставалось ясным.

Люди вокруг закричали, увидев меня.

Всё осталось по-прежнему.

Я поднял голову и посмотрел в небо. На фоне красного заката Серафина стояла, держась за оконную раму, и с ошеломлённым выражением лица смотрела вниз, на меня.