Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

* * *

Серафина умерла. Ни грусти, ни боли, ни желания всё бросить я не почувствовал.

Я и сам не знаю, зачем живу и зачем продолжаю сражаться, но всё равно вёл армию дальше и уничтожал демонов. Почти все достойные рыцари, служившие под моим командованием, погибли уже давно.

Лица солдат становились всё моложе, и среди них начали появляться даже женщины. Война разинула свою огромную пасть и пожирала людей, а выплёвывала лишь трупы.

Земли рода Эдельгард давно исчезли без следа. Место, где мы жили, место, где хотели жить, – всё сгорело дотла, и в итоге мы сражались уже у самого императорского дворца.

Трусливый император, который боится даже встретиться со мной взглядом, несмотря на то что у него подчистую опустошили казну, всё ещё продолжал заниматься своими жалкими интригами.

А так называемые уважаемы священники на высших чинах церкви заклеймили меня дьяволом из-за того, что я и святая забрали всех паладинов, которых они хотели держать подле себя, как охрану.

У Эстель по ночам иногда начинается нервный срыв. То, во что она верила, и то, что сколько ни молись Богу, мёртвые всё равно не возвращаются, сломило её. А ещё… её семья погибла – то ли церковь так ей отомстила, то ли просто это произошло из-за несчастного случая.

Скорее всего, это был несчастный случай. Всё-таки, даже если они и были простолюдинами, они всё ещё являлись родственниками святой. Но даже когда все остальные голодали, у них всё ещё была еда…

Из-за этого… иногда по ночам она приходила ко мне в комнату, искала утешения, и так постепенно у нас завязались отношения. Но это вряд ли можно назвать любовью.

Проверять тепло друг друга, убеждаться, что мы всё ещё живы, – едва ли это можно сравнить с любовью. Но со стороны это выглядит так, будто я, едва потеряв Серафину, тут же нашёл себе новую возлюбленную.

Теперь я сам казался себе отвратительным.

Почему я должен сражаться?

Потому что надо сражаться. Потому что меня окружает один лишь сраный мусор.

Не ради жизней погибших, не ради человечества и прочих пафосных причин… Всё дело в этих сраных еретиках и демонах, явившиеся с намерением уничтожить всё вокруг, в священниках, в дворян, в императоре. Вся причина в этом сраном мусоре.

Да и стал я герцогом ведь по той же причине – потому что нужно было убрать тот мусор, которым были и отец, и герцогиня.

Никаких других причин не было.

Кажется, будто я стал машиной.

Место, где похоронена Серафина, уже давно захватили. Поэтому… если передо мной вдруг появится наполовину сгнившая Серафина в и выпустит заклинание, я даже не удивлюсь. И даже если такое случится, мне не будет грустно.

Никто не приказывал мне становиться таким, но всё равно мне кажется, что я просто обязан продолжать. Если честно, даже в детстве мне было не особо больно или грустно, когда умерла мать. Я просто чувствовал себя… пусто.

Конечно, я чувствую сожаление. Но я должен оставаться таким человеком. Только такой человек и сможет спасти мир, даже если он уже почти разрушен.

Я вспомнил слова, которые когда-то сказал святой. Что-то наподобие того, что всё, чего бы я не пожелал, я заполучу, стоит мне только захотеть. Поэтому… это и должно оставаться истиной.

Сделать это могу только я. Не сестра, и не святая, которая в последнее время даже нормально спать не может, а именно я.

По крайней мере, это была столица, так что с едой здесь всё ещё было сносно. Правда, не знаю, только ли мне так везло. Солдаты с каждым днём выглядели всё более иссохшими.

Мы с сестрой, сидящей напротив меня, макали высохший ржаной хлеб в тёплое мясное рагу. От него тянуло тяжёлым, резким запахом. Не могу разобрать – баранина это или мясо старого козла.

— Сестра.

— М?

— Хорошо, что нас тогда выгнали, да?

— …

— В тот день. В день, когда я подмешал яд в чайник, ты ведь тогда ничего не сказала. Помнишь?

— Как такое забудешь?

— Верно.

Я окунул кусок хлеба в рагу. Хлеб впитал бульон и размяк.

— …

— Скажи, что теперь я могу.

— …Что именно?

— Что угодно. Просто скажи, что я могу всё.

— …Я не понимаю, о чём ты вдруг заговорил за едой.

Левина посмотрела на меня тревожным взглядом.

—Жалкий бастард, мать которого убили, выкинув за окно, втоптал в грязь всех тех, кого считали неприкосновенными, и затем вырезал их подчистую…

Я проглотил хлеб, даже не жуя. Левина уставилась на меня с пустым выражением лица.

— Поэтому этих бесконечно лезущих тварей, дворян и императора, который боится хоть пальцем тронуть меня, опасаясь мятежа… В конце концов я всех их смогу заставить пасть предо мной. Верно?

И она, прикусив нижнюю губу, попыталась выдавить улыбку. Но из её глаз покатились слёзы.

— Почему ты плачешь?

— Потому что ты выглядишь уставшим.

— Это не так.

— Тебе тяжело, Равин.

— …

— Это не твоя вина.

— Что?

— То, что умерла Серафина. То, что погибло столько рыцарей под твоим началом. То, что умерли люди, которые верили в тебя и шли за тобой. Это всё не твоя вина.

Сказав это, Левина поднялась со своего места и подошла ко мне. А потом крепко обняла меня как в детстве – изо всех сил крепко.

Запах от неё был всё тем же. Запах старых книг и едва уловимый аромат цветов.

И едва заметный запах лимонных конфет. Хотя их, должно быть, она уже очень давно не носит с собой.

Её объятия были тёплыми. Поэтому я разжал руки, которыми она меня обнимала, кое-как проглотил хлеб, размокший в рагу с тяжёлым, жирным запахом, и поднялся со своего места.

— И всё-таки, сестра. Я – тот, кто подсыпал яд. Я – тот, кто перебил всех этих мразей, важно разгуливавших с именем Эдельгард на устах. Я – тот, кто согласился, когда Серафина сказала, что пойдёт на фронт. И я – тот, кто не оттолкнул святую, когда она хотела стать ближе ко мне.

Я не мог заставить её нести этот груз вместе со мной. Левина… пусть она и была мне старшей сестрой, но в детстве она была слишком молода, чтобы делать выбор и принимать решения. Я контролировал её, будто родитель, решая, как ей расти и жить. И потому я не имею права перекладывать на неё свои тяготы.

— А если я решу, что в этом нет моей вины… тогда я стану трусом.

— …А разве плохо быть трусом? Ты же можешь остаться со мной здесь, в императорском дворце. Приказы… всё равно можно передавать через того парня, Кайла, он справится.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что я не могу позволить людям, которые идут за мной, людям, которые меня любят, полюбить труса.

— …

После этого мы долго молча бродили вдоль крепостной стены. Ночной ветер был холодным.

И тут к нам подбежал один из солдат и сообщил то, что я меньше всего хотел услышать. Орден паладинов и святая, сопровождавшие обоз с припасами, оказались в окружении демонов.

Я этого ожидал, но когда это действительно произошло, во рту всё равно проступила горечь.

— Даже если ты пойдёшь, ничего не изменится.

Голос Левины звучал, будто из-под толщи воды.

— Даже так, я всё равно должен пойти.

— Ты же понимаешь… и Эстель, и ты… вы оба бессмысленно погибнете.

Левина, плача, с трудом выговорила эти слова. Её пальцы крепко вцепились в край моей одежды.

— Так может… ты хотя бы останешься со мной напоследок?

Я не ответил. Сделав шаг вперёд, я пошёл дальше и, разбудив Кайла, который, прислонившись к стене, клевал носом, приказал ему собрать только тех солдат, кто способен быстро передвигаться.

Пальцы Левины медленно разжались.

*****

Так, не останавливаясь с самого вечера, мы несколько дней подряд шли к месту, где находилась Эстель. Лошади покрывались пеной, глаза солдат тускнели.

— Солдаты вымотаны. Им нужно хотя бы немного отдохнуть.

— Если мы замедлимся, Эстель… нет, святая может погибнуть.

Кайл, сидящий на лошади, перегородил мне путь.

— Я знаю, что она очень дорога вам, господин, но если мы продолжим в таком темпе, все просто погибнут. Святая не захотела бы, чтобы вы умерли вместе с ней.

Я огляделся. Солдаты выглядели так, будто им уже тяжело просто стоять.

Вздохнув, я отдал приказ отдыхнуть. Возможно, отдых был нужен и мне самому.

После целого дня полноценного привала я вновь повёл солдат туда, где находилась Эстель.

Спустя некоторое время с далёкой равнины донёсся слабый, едва различимый боевой клич. Окружённые чёрной, словно муравьиный рой, массой демонов, паладины отчаянно сражались, не отступая.

Я шёл во главе отряда, бросившись в атаку, чтобы прорвать окружение, когда десятки демонов взмыли в воздух и выпустили заранее подготовленные атаки.

Шары чёрной магии обрушились, как дождь. В воздух летели снаряды, которых с лихвой хватило бы, чтобы уничтожить всех – и меня, и тех, кого я вёл за собой. Мир словно вспыхнул ослепительно белым светом.

— Равин!!!

Эстель появилась словно из ниоткуда и светом, вырвавшимся из её рук, отбила атаку.

*Тудух!*

Пользуясь этим, мы вытащили паладинов из окружения и расстроили ряды демонов. Я размахивал мечом и, заливаясь кровью, прорубал путь. А затем обернулся назад, чтобы отдать приказ об отступлении войска.

Эстель начала медленно сминаться и ломаться под сияющими копьями и стрелами. То, как её барьер рушился, а тело разваливалось, доходило до моего сознания мучительно медленно. Белые одежды святой пропитывались красным и вскоре вместе с её телом превращались в бесформенный кусок мяса.

Она не закричала. Она просто смотрела на меня. До самого конца.

Несмотря на опасность для столицы, вывод войск и последующая атака оказались весьма стоящими. Нашими стараниями были забраны какие-то сотни жизни никчёмных демонов, тридцать четыре высших… и одна жизнь святой, чей облик столь искажён, что, подай её кому под видом фарша – поверили бы без колебаний.

— Когда я умру, ты поведёшь всех, Кайл… Не оставляй это на Левину…

Я произнёс это спокойно, глядя на останки Эстель. Казалось, дыра в груди стала ещё больше.