Карета высадила меня перед общежитием, словно какой-то чемодан с вещами, и уехала. Я стоял на месте, пока звук удаляющихся колёс не затих совсем.

Я прошёл по коридору и вернулся к своей комнате. Когда я повернул ручку, дверь, которая должна была быть наглухо заперта, легко открылась.

Место, где раньше был приклеен листок, оказалось чистым. Будто ничего там никогда и не висело.

Комната застыла в том же виде, в каком я её оставил. Я закрыл дверь и задёрнул шторы так, чтобы внутрь не проник ни один луч света.

Тьма начала затоплять комнату, словно вода. Я на ощупь пробрался через темноту, тяжело опустился на стул и, зажал между зубами сигарету, медленно взял коробок спичек.

*Чирк*

Огонь не зажёгся. Сколько ни чиркал, лишь головка спички стиралась, а пламя так и не появилось.

Похоже, сырость сделала своё дело. То ли это из-за влажности, того дома, где я прятался, то ли из-за пота на моих пальцах.

Раздражённо швырнув коробок, я поднялся и начал рыться в ящике стола. Пальцы нащупали холодный, твёрдый металл.

Револьвер.

Я оттолкнул его в угол. Сейчас мне нужен был немного другой огонь.

Я достал новый коробок спичек и резко чиркнул. На этот раз вспыхнуло пламя с резким запахом серы.

Я глубоко втянул дым в лёгкие и медленно выдохнул. Наверное, из-за того, что давно не курил, меня тут же пробрал кашель.

— Кхе, кхе.

С каждым приступом кашля всё тело вздрагивало.

Похоже, бежать куда-либо бессмысленно. Да и бежать, кажется, всё равно некуда. С самого детства мир был для меня очень маленьким. То, что я видел вокруг, казалось огромным, но на самом деле все места, куда я мог ступить, всегда определяла Левина.

Наступила ночь, но сон всё не приходил. Я ещё некоторое время лежал, считая пятна на едва различимом в темноте потолке, пока наконец не поднялся и не сел за стол. Там я достал лист дорогой бумаги для писем, который с большим трудом сумел раздобыть.

Взяв перьевую ручку, я обмакнул его в чернила.

Любовь, вечность, преданность, раскаяние, благодарность…

Я выводил на бумаге эти простые слова, перемешивая их с вычурными и красивыми оборотами. Я уже не понимал, пишу ли это я сам… или «Равин» просто пользуется моей рукой.

Понравится ли теперь Серафине такое письмо?

Я открыл ящик стола и достал один из лепестков сирени, которые когда-то красиво высушил и хранил там, купив их целую охапку на оживлённой улице города. Я хотел вложить его в конверт вместе с письмом.

*Шорох*

Стоило коснуться его пальцами и лепесток рассыпался в пыль. Бесформенные фиолетовые крошки рассыпалась по столу.

Всё кончено.

Я заперт внутри собственного тела. Заперт в этом городе. Заперт в клетке Левины. Заперт внутри оболочки под названием «Равин».

Мне некуда идти.

Я случайно повернул голову и заметил в ещё не закрытом ящике револьвер, который оттолкнул в сторону. Даже в темноте его ствол тускло поблёскивал.

Словно загипнотизированный, я затушил сигарету в пепельнице. Поднялся и взял его.

Тяжёлый металл давил на ладонь.

Я открыл барабан. И медленно, по одному, вставил лежавшие рядом патроны.

Я не направлял дуло никуда. Просто сидел, сжимая заряженный револьвер в руке, и смотрел в пустоту.

Когда я очнулся, за окном уже начинал светлеть утренний небосвод.

Как таракан, убегающий от солнечного света, я забрался в кровать, залез под одеяло с головой и спрятался.

****

*Тик-так, тик-так*

Не знаю сколько времени прошло, но я снова начал ходить в академию.

Каждый раз, когда я шёл по коридору, на меня устремлялись взгляды. Люди вздрагивали, уступали дорогу или шептались у меня за спиной.

Теперь я к этому привык… Хотя привыкать совсем не хотелось.

И всё же я жил так, будто ничего не произошло. Приглашал Серафину на свидания, отдавал ей письма, и иногда мы вместе выходили на прогулки.

Серафина тоже не спрашивала ни о том, что произошло, пока меня не было, ни о слухах, которые ходили вокруг меня. Словно этот кусок событий просто вырезали из нашей жизни.

Она смирилась с этим? Или просто предпочла закрыть глаза?

Иногда, когда она смотрела на меня, её взгляд казался пустым.

Однажды днём Серафина пришла ко мне в комнату. В руках у неё была аккуратно упакованная рамка.

— Я… хотела отметить твой день рождения.

То, что она мне протянула, оказалось довольно хорошо написанным пейзажем. Я не знал, кто его нарисовал, но на картине были просто, но аккуратно изображены город и здания вокруг академии.

— Спасибо.

Я нашёл гвоздь и повесил картину на стену. В моей тусклой комнате появилось что-то чужеродное.

Глядя на это, я почувствовал радость.

Девушка, которая верит больше чужим словам, чем моим, и презирает меня, всё же осталась рядом из жалости.

Но, похоже, даже если она будет просто рядом, этого мне было достаточно. Потому что во мне всё ещё теплились чувства к Серафине…

Во мне? Или же в «Равине», что живёт внутри меня?

Я сам проживаю не менее жалкую жизнь… так почему же я насмехался над ним, называя идиотом? Я думал, что чем-то отличаюсь?

Просто потому, что у меня есть воспоминания о другой жизни, где я хотя бы немного жил нормально, я пытался что-то изменить. Пробовал одно, другое… и всё равно в итоге сломался.

— Ничего не изменилось.

Я сам не заметил, как пробормотал это вслух.

— Что значит «ничего не изменилось»?

— А… прости. Просто мысли вслух.

— …Равин, ты в последнее время… странный, ты знаешь?

— А когда я не был странным?

Слова прозвучали слишком резко. Серафина слегка смутилась.

— Прости.

— Нет, ничего… Кстати… ты больше не интересуешься магией?

— С чего вдруг ты заговорила об этом?

— Раньше у тебя на столе были целые стопки книг. Ты мог читать их весь день, а если чего-то не понимал, то приходил спрашивать у меня… Ты тогда был увлечённым.

— Даже если изучу всё там, я ведь всё равно сам ничего сделать не смогу.

— И ещё… ты ведь говорил, что бросишь пить и курить?

— Нет, просто… это… тяжело. Но я брошу.

— Ну… наверное, так и есть. Прости, что сказала лишнее.

— Почему ты извиняешься?

— …Просто показалось, что нужно.

— Я тоже прошу прощения.

— Угу.

Возможно, наши отношения держатся уже не на любви, а на чувстве вины. Когда я смотрел на Серафину, мне вдруг пришла в голову эта мысль.

— А ты… в последнее время о чём-нибудь мечтаешь? Что бы ты хотел делать потом?

Серафина попыталась немного разрядить атмосферу и заговорила более бодро.

— Да ничего особенного… Сейчас просто читаю понемногу. А когда-нибудь, если получится спокойно закончить академию и жить обычной жизнью… наверное, было бы неплохо работать в библиотеке.

— В библиотеке… А может, в книжной лавке?

— В книжной лавке? Почему там?

— Ты мог бы продавать не обычные книги, а редкие – те, что разбросаны по всему миру. Мы бы вдвоём находили бы их в путешествиях и продавали. Не сидели бы всё время в землях Эдельгард или Беллуж, а ездили бы по разным местам.

Эти слова прозвучали странными из уст Серафины. Потому что даже «Равин» никогда раньше не слышал, чтобы она захотела просто взять и уехать куда-то…

— Это… звучит очень хорошо.

— Правда? Кстати, эта бумага на столе – письмо для меня?

Серафина сменила тему и указала на стол.

— Да. В этот раз я тоже старался написать как можно лучше.

Я осторожно прижал к письму лепесток сирени, который меньше всего раскрошился, и положил его между листами. Но не был уверен, что он выдержит и не рассыплется.

— …Я обязательно его прочту.

Серафина взяла письмо и осторожно вскрыла конверт.

Шорох разворачивающейся бумаги наполнил комнату. Я смотрел не на её лицо, а на картину, висящую на стене.

*Шорох*

Тишина затянулась. Серафина некоторое время молча смотрела на письмо, затем медленно сложила его.

— Кстати, Равин.

— Да?

— Тут написано… что когда-нибудь, если у тебя будет ребёнок, ты хотел бы сам научить его читать.

Это я написал, вспомнив Харын?

— Сегодня я тоже хотела просто… закрыть на это глаза. Но всё-таки не могу, поэтому спрошу. Левина сказала… что у тебя уже есть ребёнок?

— …Левина и такое говорила?

— Скажи правду.

— …Откуда у меня может быть ребёнок.

— Тогда… почему ты тогда, когда тебя отстранили, жил в доме той женщины, имя которой даже никто не знает? Не в доме Эдельгардов, не где-то ещё… даже не у тех твоих… сомнительных друзей.

— Я же говорил, что уже несколько лет даже не разговариваю с этими ублюдками. И ты хочешь, чтобы я… снова приполз жить в тот особняк?

— Тогда хотя бы… хотя бы!…

— Что? Надо было пойти умолять тебя впустить к себе? Я же сказал тогда, что мне негде жить.

— А… тогда… я просто не знала, что у тебя… такая ситуация…

— Давай закончим. Мы всегда только ругаемся, когда начинаем говорить о слухах.

— Нет. Именно поэтому мы и дошли до такого. Мы всё время избегаем разговоров, которые могут закончиться ссорой, и делаем вид, что всё нормально… В итоге теперь и ты, и я оказались в таком состоянии.

— В каком – таком?

— Мне кажется… что это моя вина, что ты так сломался. Когда мы были детьми, я почти ничего не понимала, но всё равно пыталась учить тебя тому, что только начала узнавать сама – этикету, чтению, тому, как общаться с людьми… Мне кажется, я научила тебя всему этому неправильно. Я ведь говорила, что если ты чего-то не знаешь, можешь всегда спросить у меня… а сама даже толком ничего объяснить не смогла…

Письмо, сложенное в её руках, смялось.

— Каждый раз, когда люди ругают тебя, у меня почему-то тоже разрывается сердце. Мне хочется, чтобы все любили тебя. Чтобы люди тоже полюбили того тебя, которого люблю я. Но всегда… начиная с Левины, потом все вокруг, а теперь даже мои родители – каждый раз при встрече снова заводят разговор о расторжении нашей помолвки. И мне кажется, что моя голова… моя голова просто не выдержит.

— Ты остаёшься со мной… из чувства долга?

— Наверное… теперь наполовину так.

— Ты больше меня не любишь?

— Это!… Нет. Не так. Я люблю тебя. Люблю, но…

— …

На этом разговор закончился. Несколько минут в комнате слышалось только наше тихое дыхание.

Я не хотел смотреть на Серафину, которая кусала губы и смотрела в пол, поэтому просто поднялся и вышел в коридор.

Сзади не раздалось ни голоса, ни шагов.

И оттого, что ещё одна вещь, которая держала меня, исчезла, я почувствовал странную смесь облегчения и холодной пустоты.