Совершенно неожиданное признание лишило Эрника дара речи. Он сжал кулаки и с трудом заговорил:

— Вы хотите её увидеть?

— Да, — спокойно ответил Тирион. На его безмятежном лице не было и тени сомнения.

— Разве вы не считали её ничтожной? Женщиной, не имеющей никакой политической ценности.

Тирион медленно опустил взгляд.

Он и правда дума, что более бесполезной женщины просто не существует. Что жить ей вовсе незачем.

Когда же всё изменилось?

Когда она схватила его за мизинец на званом ужине у герцога Эберкона? Или когда плакала, говоря, что единственная, кто её любит, — это мать? А может, тогда, когда вдруг спросила: «Вы ведь просто одиноки?»

Он не знал. Да это уже и не имело значения. Глядя на нетронутый чай, Тирион тихо сказал:

— Всю жизнь я оценивал людей по собственным меркам и редко ошибался. Но это не значит, что мои мерки — истина. То, что выглядит бесполезным, может оказаться тем, что способен сделать лишь один человек во всём мире.

И только теперь он понял слова Солема о любви к малому.

Огромная, не по размеру выросшая репа не годится для продажи на рынке, но способна заставить Фиби Энсис улыбнуться. Муравей под ногами, которого легко раздавить, может принести кому-то радость. Вербена, качающаяся на ветру у обочины, станет для кого-то букетом цветов, который можно подарить любимому человеку.

Чудовище, от которого отказалась мать, может оказаться для кого-то просто одиноким человеком.

И только теперь он осознал, насколько велики сострадание и способность к принятию. И что сам он — всего лишь человек, который хотел, чтобы его поняли.

«Вы не поймёте, Ваше Высочество». 

Значит, он должен был найти её сам и сказать это ей.

«Вы всем нужны, все вас любят, вы не сможете меня понять. А я… я одна. Бесполезная, ни на что не способная…» (слова Фиби из 66 главы)

Это не так. Я тебя найду. Ты не бесполезна. И если тебя не любят — это не твоя вина, а вина мира.

По крайней мере, я люблю тебя.

Я причинил тебе такое великое зло. Знаю, что веду себя как наглец, но я до сих пор жажду тебя видеть, слушать, касаться. И я не могу больше это скрывать.

Тирион посмотрел на Эрника, изо всех сил пытаясь подавить все нахлынувшие на него эмоции.

— Тебе не о чем волноваться, Эрник. Скажи мне, где Фиби.

Тот смотрел в покрасневшие, дрожащие глаза Тириона и действительно не знал, что сказать. Почему искренность может быть такой тяжёлой и такой ясной?

Эрник помрачнел.

— Она ненавидит вас. Вы это понимаете?

— Я должен извиниться.

— Одними извинениями тут не обойтись. Я не знаю всех подробностей, но даже по слухам, которые обсуждали в свете… это было уничтожение личности.

— Знаю. Скорее всего, прощения мне не будет.

— Но вы всё равно хотите с ней увидеться? Только чтобы попросить прощения? И готовы ради этого бросить даже титул кронпринца?

На это Тирион спокойно ответил:

— Если это даст мне шанс увидеть её ещё раз, я согласен на всё.

Лицо Эрника, до того казавшееся опустошённым, постепенно исказилось мучительной гримасой.

— Как вы можете так поступать, брат?

Он заговорил сбивчиво, как человек в бреду:

— Как вы можете принимать подобные решения так легко… так безоглядно? Разве вы не боитесь последствий? Ваш отказ от трона обернётся катастрофой, и кому-то придётся всё расхлёбывать…

— Эрник.

Тирион тихо окликнул его. В этот момент его зелёные глаза были до боли похожи на глаза Солема.

— Люди всегда боятся того, что ещё не произошло. Но когда страх наконец становится реальностью — оказывается, что он вовсе не так страшен, как казался.

— Легко говорить… вам, мо й старший брат. — выдохнул Эрник с надрывом. В голове раз за разом звучали слова, написанные Фиби Энсис:

«И я тоже надеюсь, что вы не откажетесь от того, чего по-настоящему хотите. Вы сможете. Я верю».

Не сдаваться? Фиби Энсис… ты просто не понимаешь. Это невозможно…

Тирион какое-то время пристально смотрел на него, а потом с непроницаемым взглядом сказал:

— Если подумать, ты всегда всего боялся. И я не единственный, кто ждёт, когда ты наконец начнёшь действовать, Эрник.

В тот самый миг ресницы младшего принца дрогнули.

— Не понимаю, что за дерзость вы себе позволяете в адрес моего сына, Ваше Высочество, — раздался голос Клаудии, когда она без стука вошла в комнату. 

* * *

Клаудия вошла с высоко поднятым подбородком и глаз не сводила с Тириона. Она подошла к Эрнику и положила руку ему на плечо.

— Я всё слышала. Очень трогательная исповедь, Тирион.

Он совсем не удивился её появлению и смотрел на неё с таким холодом в глазах, что становилось трудно выдержать его взгляд.

Клаудия на мгновение растерялась под этим давлением, но почти сразу взяла себя в руки и лениво улыбнулась.

— Можешь буравить меня взглядом, сколько душе угодно. Это ведь ничего не изменит, верно?

— Верно. Потому что разговариваю я сейчас не с вами, а с Эрником.

— Но мой сын — это я. Так что теперь говорить придётся мне.

Она почувствовала, как Эрник вздрогнул под её ладонью. Клаудия тихо рассмеялась и погладила его по голове.

— Надо же, какой сюрприз для матери устроил. Молодец, сынок.

Эрник не ответил.

— Но в следующий раз лучше сразу предоставь всё мне. Не заставляй мать делать дважды одну работу.

Ответа не последовало. С того угла, под которым она стояла, его лица не было видно, но по застывшей щеке Клаудия поняла: сын напрягся.

Она не придала этому значения и обратилась к Тириону:

— Ну, а теперь пойдём в Центральный дворец. Ты скажешь Его Величеству, что отказываешься от титула кронпринца. И что больше никогда не посягнёшь на него. Тогда получишь принцессу.

Она говорила торжественно и лучилась достоинством.

Пока Фиби Энсис в руках Эрника, мне нечего бояться. Тирион откажется от титула, а я навсегда останусь самой влиятельной женщиной в империи.

Но что-то было не так. После этих слов никто не сдвинулся. Ни Тирион, ни Эрник даже не шелохнулись.

Клаудия почувствовала лёгкое беспокойство и опустила взгляд на сына, который сидел в кресле.

— Что с тобой, сын мой. Вставай. Сейчас же.

Несмотря на настойчивость, Эрник не шелохнулся. Он сжимал кулаки на коленях так, будто это помогало унять внутреннюю боль, а Тирион молча смотрел на него.

Что-то шло не так. Очень не так. Клаудия внезапно вспыхнула и резко дёрнула Эрника за плечо, заставляя его посмотреть ей в лицо.

— Сын мой, неужели… у тебя в голове сейчас какая-то ересь?

Их взгляды столкнулись. В его глазах стояли слёзы, на лице читалось страдание. Эрник какое-то время молча смотрел на неё, а потом, словно ища подтверждения, перевёл взгляд на Тириона.

Этого Клаудии было достаточно, чтобы сорваться.

— Эрник!

От её крика он зажмурился. Затем снова взглянул на неё с тем же отчаянием, и, срываясь, прошептал:

— Этого не будет, матушка.

— Что ты сказал?!

Её лицо исказилось яростью.

— Что ты сейчас сказал?!

Через силу он выдавил:

— Я сказал, что не могу. Я… не стану кронпринцем. Я не хочу.

— Эрник!

— Тем более я не хочу становиться императором. Для меня это слишком. Вы ведь и сами знаете…

— Как ты смеешь мне такое говорить?!

— Простите… правда, простите. Но я…

Он посмотрел на неё: глаза у него дрожали, лицо было серым.

— Я не для того родился, чтобы исполнять вашу волю, мама.

— Ах ты…

Шлёп! Клаудия тотчас ударила его по щеке.

Голова Эрника дёрнулась в сторону, но он не посмотрел на мать и только медленно повернулся к Тириону.

— Брат… Вы можете пообещать мне одну вещь? Что больше никогда не причините зла принцессе?