Перевод: Astarmina

Теперь в пьесе осталась всего одна реплика.

Актер второго плана выходит на авансцену и задает вопрос главному герою. Хотя вопрос адресован ему, взгляд актера устремлен в зрительный зал.

— Ты действительно думаешь, что существует идеальное произведение искусства?

Без акцента на каком-либо слове, просто спокойно задать вопрос — таким было мое режиссерское решение. Оно и сейчас записано в моей режиссерской тетради.

Этот инструмент используют режиссеры-постановщики: рядом с текстом пьесы они записывают концепцию постановки, сценографию, мизансцены, актерскую игру, звук, свет — детальный план, чтобы воплотить спектакль на сцене.

Некоторые режиссеры не придают ей особого значения, но я не из таких.

Всегда тщательно планировала и бесконечно репетировала с актерами и командой.

И сейчас актер двигался именно так, как я поставила.

Зрители тоже.

Сидя на самом верхнем ярусе, я смотрела на их спины.

Они замерли, не смея дышать, поглощенные игрой актера.

Наверное, каждый в зале сейчас размышлял: «что такое идеальное искусство?»

Тишина заполнила зал.

Только те, кто бывал в театре, знают: иногда такая тишина может быть оглушительной.

Напряжение между актером и зрителями накаляется, будто вот-вот прорвется странным жаром. Все ждут ответа главного героя.

Тридцать лет он шел своим путем в искусстве, упрямо отвергая все каноны. И вот теперь, на краю пропасти, его ответ...

Все ждут.

Главный герой смотрит в зал. Кисть в его руке слегка дрожит, отрываясь от холста.

Губы, казалось, готовы были произнести что-то, но снова замирают.

Тишина.

Но герой не отвечает. Он поворачивается и снова подносит кисть к холсту.

В тот же миг свет гаснет.

Темнота.

Короткая техническая пометка в режиссерской тетради: «Ответ главного героя остается в темноте».

Мои глаза постепенно привыкают к мраку.

Все понимают, что спектакль окончен, но никто не шевелится. Зрители еще не вышли из этого священного действа.

Только когда свет на сцене загорится вновь, они смогут вернуться в реальность.

Одна минута. Столько нужно, чтобы осознать: сцена — всего лишь деревянный помост, а этот зал — просто большое здание под названием «театр».

Ровно через минуту раздались аплодисменты.

Слушая этот шум, я улыбнулась в темноте с самого последнего ряда.

Я чувствала эйфорию.

«Сработало».

Мои мизансцены, мой свет, мой звук, моя режиссура — все сработало именно так, как я задумала.

В этот момент полностью контролировала этот маленький мир под названием «спектакль».

Здесь, в этом пространстве, была почти что богом.

Я сжала в руке потрепанную режиссерскую тетрадь.

Свет включился, и взволнованные актеры вышли на поклон.

Как всегда, я первой выхожу из зала, наполненного овациями.

Вернее, собиралась выйти...

Пока перед глазами не возникли странные слова:

[Покровитель искусств дает вам квест. Принять?..]

Что это?

В моей режиссерской тетради нет пометки о проекторе...

Я судорожно потянулась к этим словам, но они, словно глючный экран, замерцали и исчезли.

— Почему ты не берешь трубку?!

Оглянулась — вокруг уже светло, зрители расходятся.

Пока я видела галлюцинацию, поклон, видимо, закончился.

Галлюцинация?

Неужели эти четкие буквы были игрой воображения?

Может, я так переволновалась перед премьерой, что начала сбоить?

Хотя... если это не галлюцинация, то что тогда?

Быстрое решение и смирение — мои главные достоинства.

Я смотрела на мужчину, который, не шелохнувшись, сидел рядом в опустевшем зале.

— Син Сон Хён.

Мой сводный брат.

В нашей семье его называют «единственным сыном отца».

А я — дочь, которую отец, второй сын семьи Син, привел «со стороны».

Для внешнего мира меня не существует.

Для внутреннего — лучше бы не существовало.

Но благодаря юридическим документам, которые моя мать-актриса (чьё имя вы вряд ли вспомните) и отец оформили при жизни, после его смерти мне досталось немалое наследство.

Да и в последнее время, с развитием соцсетей, даже бизнес-элита не может игнорировать общественное мнение, так что те, кто должен знать, знают о моем существовании.

Видимо, предвидя это, дед, когда меня впервые привели в семью, велел отцу «воспитать меня как следует».

[Чтобы выглядела прилично, говорила с достоинством и не устраивала сцен из-за своих комплексов.]

У деда тогда было хобби — коллекционировать орхидеи, так что он добавил:

[Да. Как картину. Воспитай её красиво.]

Так я получила имя Син Гырим («Картина»).

Жизнь, как картина — без единого изъяна. Хорошие машины, дом, еда.

Мне разрешалось называть отца «папой», а его жену — «мамой», несмотря на мой статус «незаконнорожденной».

Моя жизнь была идеальной картиной.

— Зачем ты пришел?

Если бы не этот проклятый Син Сон Хён. Законный наследник, который вечно ко мне придирается.

Родился с золотой ложкой во рту, проходит обучение как будущий глава корпорации, но ему мало — он должен растоптать даже свою сводную сестру, которая занимается никому не нужным театром.

— Ты вроде собираешься ставить мюзикл по какому-то веб-роману?

Неделю назад мне пришло письмо от продюсерской компании. «Chorus» купили права на веб-новеллу и искали режиссера для адаптации.

«Будет интересно,» — написали они.

Не то чтобы предлагали много денег, просто «интересно».

Мне показалось смешным, и я пару слов обронила ассистенту — видимо, долетело до ушей Сон Хёна.

— Тебе бы пьесы ставить, а не мюзиклы. Даже ворона благодарна за добро, а ты, тварь, не ценишь, что тебя вырастили. Наши деньги ты тратишь не на прибыльное кино, не на отмывочное искусство, а на бесполезный театр. Знаешь, зачем тебе это разрешили? Чтобы ты сидела тихо, Гырим. Ты не оправдываешь своё имя.

«Оправдывать имя». И ради этой ерунды он притащился сюда.

Его главный недостаток — чрезмерное усердие в издевательствах надо мной.

Он настолько старателен, что у меня, обычно бесчувственной, начинают просыпаться эмоции.

— Боишься, что я стану знаменитой и дам интервью?

— Знаменитой? Ты? Да даже если и дашь интервью, ни одна газета его не напечатает.

При слове «интервью» лицо Сон Хёна исказилось. Он смотрел на меня с таким отвращением, будто я — кусок грязи.

— Это выражение... точь-в-точь как у отца.

— Что?

— Можно снять на видео? Пригодится для работы с актерами.

— Ты серьезно?

Я делала вид, что достаю телефон, и Сон Хён в ярости замахнулся, но тут заметил подошедшего билетера и резко изменил направление.

Он грубо взъерошил мне волосы и прошептал:

— Иди в гримерку.

Зачем мне туда идти?

Пока он недовольно уходил, я смотрела на пустую сцену.

Ни актеров, ни света, ни зрителей — только холодный деревянный помост.

Момент эйфории короток, а пустота после него — долгая и скучная.

Я хочу вернуться.

Увидеть, как зрители рассаживаются, гаснет свет, актер выходит на сцену, а я смотрю сверху на их спины, полные ожидания.

«Будет интересно».

Интереснее, чем эта скучная, картинная реальность.

Момент, когда от напряжения холодеют руки, но в груди разгорается нетерпение...

Я вспомнила это, и вдруг свет погас.

Пора уходить.

Я собиралась встать, но тут один из прожекторов упал на сцену.

Нахмурилась и посмотрела на осветительную будку, но там никого.

Техническая неполадка?

И вдруг на сцене кто-то появился.

— Вы всё ещё сомневаетесь в нашем предложении? Грустно, режиссёр. Мы в «Chorus» даже думали сделать вас хозяйкой театра.

Карлик с кудрявыми волосами до пола.

Зрелище настолько нелепое, что я потеряла дар речи.

Первое появление актера должно быть запоминающимся — один из моих принципов.

Но, ладно режиссура, что этот тип тут делает?

И «Chorus»... Разве это не продюсерская компания? Та, что писала мне.

— Вам же понравилось, правда? Тот роман, что мы присылали.

Идеальные дикция и произношение.

Только сейчас я поняла: «Это актер». 

Актеры такие — они верят, что должны выделяться, чтобы их любили.

Поэтому, как моя мать, часто ведут себя странно и устраивают такие представления перед режиссерами.

— Если вы хотите провести прослушивание в таком формате, то я...

Собиралась отказаться, но перед глазами снова возникло окно:

[Основной квест: Адаптация.]

[Станьте персонажем романа и начните адаптацию.]

Что?

Что за...

— Всё-таки игровой интерфейс — самый интуитивный способ режиссуры, да? — в темноте раздался голос актера.

Пол ушел из-под ног, и я полетела в пустоту.

БАМ!

Во что-то врезалась. Должна была почувствовать, как тело разрывается на части... Но нет.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я поняла, что сижу в каком-то старинном театре.

Не современная сцена-коробка, а что-то древнее...

***

Когда-то могущественный герцогский род Мецена, владевший богатством и славой всей империи, пал. 

Прямые и боковые ветви семьи, а также кредиторы, финансировавшие герцогство, собрались, чтобы разделить его наследие.

Меч, которым первый герцог Мецена был награждён императором, ушёл за бесценок, и кредиторы, оставшиеся ни с чем, освистали торги.

Наследие герцогства, потерявшего былое величие, распродавалось на аукционе, пока, наконец, не дошло до последнего лота — театра «Белые молитвы», любимого детища первого герцога.

Сам аукцион проходил в этом самом театре.

— Этот театр когда-то был центром культурной жизни герцогства, куда стекались толпы зрителей...

— Давно это было. Кому сейчас нужен театр в разорённом герцогстве? Кто будет писать пьесы? Кто играть?

Люди язвительно комментировали.

Большинство не видело смысла покупать театр, в котором не осталось ни достойных актёров, ни драматургов.

Аукционист тщетно пытался найти покупателя, но никто не решался.

Театр — прибыльное дело, если вести его правильно, но и быстрый путь к банкротству, если ошибиться.

А эти люди уже однажды потеряли деньги, вложившись в гибнущее герцогство.

Никто не хотел рисковать снова.

Все, кроме одной.

— Кажется, кто-то поднял табличку?

Тихий голос раздался с самого заднего ряда лож.

Холодные, почти ледяные красные глаза. Изысканно уложенные чёрные волосы. Единственная герцогиня этого герцогства, печально известная своей расточительностью и прозванная «величайшей злодейкой империи».

Бывшая владелица всего, что продавалось сегодня.

Когда она подняла руку, зал затих.

— Если нет других желающих, объявляю торги закрытыми!

Бам-бам-бам!

Аукционист поспешно закрыл торги.

Пока слуга вручал ей документы, черноволосая герцогиня пробормотала:

— Я просто хотела спросить...

«Где я? И что это за старинная сцена в духе Шекспира?»

Но прежде чем она успела заговорить, слуга уже протянул ей бумаги:

— Герцогиня Мецена, вы действительно последняя достойная вашего рода! Вы хотели сохранить наследие первого герцога? Вопреки слухам, вы великодушны!

Слушая это, герцогиня Мецена — нет, Син Гырим — подумала: «Кажется, я вселилась в тело последней герцогини погибшего герцогства».