Галлог не мог скрыть потрясения от слов Луизы Мессены. Дерзкая самоуверенность, с которой она заявила, что продаст человека за пятьдесят миллионов дерков, сама по себе была возмутительна. Но самым пугающим было то, что она ясно понимала, что именно продаёт, и всё равно произносила эти слова.

Она намеревалась продать прямого наследника этой империи. Первого принца. Того самого мальчика, которого он девять лет назад своими руками отослал прочь из императорского дворца.

«Учитель. Смогу ли я вернуться?»

Золотистые глаза были до краёв полны отчаяния. Словно он уже знал свою судьбу. Что же он ответил ему тогда? Отвёл ли взгляд?

«Покуда вы живы, Ваше Высочество, вернуться можно всегда».

Он сам не верил собственным словам. Не мог. На душе было так горько и безнадежно.

Все резервные планы, созданные для защиты Первого принца, по неизвестным причинам провалились один за другим. Нити, связывавшие с ним, безжалостно оборвались. В таком состоянии прошло девять лет. Сам факт выживания десятилетнего мальчика вызывал сомнения. Но если он выжил, то почему не дал о себе знать?

Единственным слабым утешением было то, что тело Первого принца так и не доставили в императорский дворец. Это означало, что Каллинан, чудовищный император, не сумел обнаружить Лео ни живым, ни мёртвым. Пребывая в неведении о его судьбе, Каллинан изо дня в день трясся от страха. Убеждённый, что кто-то из аристократов непременно прячет Лео, он подозревал всех дворян, когда-то стоявших на стороне Первого принца, и всеми силами либо перетягивал их на свою сторону, либо, если не удавалось, безжалостно уничтожал. Как и в случае с герцогством Мессена, никто не сомневался, что нынешний император виновен в его упадке. Хотя открыто говорить об этом было опасно, слухи быстро распространились. Все стали утверждать, что герцогство погибло из-за расточительности молодой герцогини.

Потому-то Галлог и питал слабую надежду в отношении Луизы. «Возможно, памятуя о последней воле деда, она не предала Первого принца». В конце концов, очень давно Луиза и Лео были почти помолвлены, что укрепляло эту мысль.

Но его хрупкие чаяния вдребезги разбились о её слова про пятьдесят миллионов дерков.

«Она всего лишь использовала его, чтобы расплатиться с долгами».

Этого следовало ожидать. Женщина, помешанная на роскоши, мечтает поскорее погасить долг, чтобы накупить новых вещей. Или, может, она задумала скупить побольше мужчин-актёров и укомплектовать театр сплошь красавцами.

Так и вышло. Луиза заговорила так, словно собиралась и дальше управлять театром. И в этих её планах Галлог желал как можно скорее вызволить собственную дочь. Особенно если Ирену затащили в эту игру лишь как разменную монету в торге.

«Уж свою дочь я хочу избавить от такой жизни».

Печальные, коровьи глаза Ирены не давали Галлогу покоя. Он был полон решимости дать дочери лучшую жизнь, достойную благородной девушки. Для него и его жены Ирена была бесценным даром. Поэтому она ни в коем случае не должна была видеть это низкое зрелище.

Конечно, спектакли Луизы и впрямь оказались куда занимательнее, чем он предполагал. Он отчётливо ощутил это, когда смотрел «Принца и нищего». Сценарии Луизы были интересны. Но не более. Такой дерзкий сценический эксперимент, как в «Принце и нищем», никак не мог быть её заслугой. Наверняка всё сделали актёры. В особенности тот самый, с примечательной игрой в роли нищего. Мужчина с розовыми волосами. Галлог по крайней мере запомнил это совершенно точно. Даже в тот день, когда всё его внимание было поглощено Лео, игравшим принца, игра того актёра врезалась в память. Галлог смутно полагал, что на самом-то деле Луиза лишь исполняет роль управляющей при театре графа, а всю работу делают другие. Способность писать у неё, может, и есть, но на одном сценарии спектакль не построишь. Да и сам текст, возможно, вышел вовсе не из-под её пера.

Галлог с большим сомнением относился к тому, что женщина, обращающаяся с людьми как с вещами и торгующаяся из-за цены, способна создать нечто достойное называться искусством. Его слуга, посмотревший «Ромео и Джульетту», был в полном восторге, говоря, что это было невероятно захватывающе. Но чего ещё ожидать от человека, впервые попавшего в театр? От того, кто за всю свою жизнь ни разу не слышал хорошую музыку, не видел хорошую пьесу, картину или скульптуру. Вместо того чтобы присоединиться к восторгу слуги, Галлог ощутил жалость. Он даже подумал, что иногда стоит проявлять заботу и давать слуге возможность сходить на спектакль вместе с дочерью.

Так или иначе, Галлог изо всех сил подавлял желание немедленно забрать дочь и отправиться домой, когда Луиза сделала ему неожиданное предложение:

— Уйти вы всегда успеете. Проверьте, как выглядит труппа, в которую вы вложили средства.

Труппа? Галлог посмотрел вниз, на розоволосого мужчину. Тот пел, и в его глазах, полных печали, стояли слёзы. Как и в прошлый раз, играет весьма недурно. «Ясно же, что „Принца и нищего“ вытянул именно этот актёр», - подумал Галлог и заключил, что на деле труппой, должно быть, заправляют сами актёры. Решив во что бы то ни стало дождаться конца репетиции и увести Ирену, он всё же сел обратно.

И тут Луиза, спустившаяся в зал, внезапно прервала ход, казалось бы, гладкой репетиции.

— Генри. Пока что в твоём пении я чувствую только печаль.

Её звонкий голос долетел и до него. Чувствуется только печаль? А что в этом плохого? Разве работа актёра не в том, чтобы хорошо передавать эмоции - радость, гнев, печаль и веселье? Галлог слегка опешил. На его взгляд, игра была превосходной, и происходящее выглядело так, будто несведущая Луиза попросту придирается.

— У тебя ведь есть то, что ты готовил. Покажи мне. Не бойся, что я буду ругать.

Конечно, певец и до этого плакал, но теперь это были не трогательные слёзы. В его взгляде читалась обида и горечь предательства.

«…Он играет без единой реплики», - Галлог невольно нахмурился.

Одно только дыхание рождало игру.

— Ильда.

Тихий, почти неслышный призыв. Не получив ответа, Микаэль продолжает путь и выходит на передний план. Начинается ария.

— Я не боюсь.

«Не боюсь», - произносит Микаэль, но его рука едва заметно дрожит.

Сбросив плащ, он преображается. Лицо искажается, и от него веет острым, леденящим страхом. Но вслух он говорит: «Не боюсь».

— Коварные уловки того мужчины обесчестили ту, кого я когда-то любил.

При слове «того мужчины» розоволосый устремил взгляд прямо в зал, на Луизу, - так, будто указывал на конкретного зрителя. Словно Луиза и была тем самым «мужчиной». Словно видел перед собой его призрак.

«…Собственноручно созданный подтекст. Собственноручно проработанная деталь», - глядя на эту сцену, Луиза улыбнулась про себя. Иначе и быть не могло.

Такие нюансы режиссёр не в силах создать для актёра один за другим.В прошлый раз, когда она ставила спектакль по Мольеру, сценарий ещё не был готов. Ей пришлось самой, через режиссуру, искать оттенки подтекста. Но на самом деле актёр должен создавать подтекст и детали роли самостоятельно. Только когда он делает это сам, используя свой уникальный подход, персонаж становится по-настоящему живым и притягательным.

— Тот мужчина опасен.

Интонация чуть сбилась. Ничего не поделаешь. Когда вкладываешь чувства, совершенно отличные от заученных на репетициях, даже знакомая песня ощущается так, будто разучиваешь её заново. Потому-то и случается, что, как бы много ни репетировали, когда эмоции актёра вдруг меняются, он может забыть реплику или допустить ошибку на сцене. Именно поэтому репетировать нужно как в реальном спектакле, вплоть до полного запоминания эмоций, чтобы на сцене не оступиться.

«Небольшие помарки, что возникают сейчас, можно отшлифовать позже».

Но Генри этого не знал. Почувствовав, что его игра изменилась, а тут ещё и звук повело, он на миг растерялся. Луиза встретилась с ним глазами и, будто принимая его игру, с полной отдачей произнесла следующую реплику:

— Тот мужчина…

— Тот мужчина прекрасен.

В этот миг Генри, глядя на лицо Луизы, полностью погрузился в драму. Ему вспомнились слова Мольера. «Думай, как этот персонаж. Что он на самом деле чувствовал, глядя на Карлоса? Он не просто говорит: „Тот мужчина прекрасен“. Какие мысли у тебя возникают, когда ты видишь Карлоса?»

Что думал Микаэль, глядя на Карлоса, Генри не знал. Но когда он, по крайней мере, смотрел на Мольера, говорившего эти слова, он почему-то вспомнил «тот самый миг». Миг, когда впервые увидел его игру. Тогда он был совершенно пленён им. Потому что в ту же секунду понял и безоговорочно признал: Луиза просто не могла не выбрать этого наглого пропойцу на главную роль.

— Но я не желаю бояться!

Это был миг, когда чувство выплеснулось взрывом. У Галлога, смотревшего на Генри, невольно вырвался вздох изумления. Игра изменилась до неузнаваемости. Его прежнее представление о том, что актёрство - это лишь выражение радости, гнева, печали и веселья, оказалось полностью разбито.

Розоволосый юноша сейчас не был тем миловидным красавчиком, что только что пел печальную песню. Он рассказывал историю. Он доносил до зрителя жизнь кого-то другого - того, кого он играл. Как можно вот так, в одночасье, совершенно переменить игру? Галлог невольно перевёл взгляд с Генри на Луизу.

Он смотрел на её профиль. Она не отрывала глаз от розоволосого актёра, полностью поглощённая его игрой. Внезапно он понял: «Иногда на сцене можно найти нечто более значимое, чем жизнь благородной девицы». Эти слова она произнесла о себе.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦