Ни один закон не может гарантировать, что репетиции и тщательно подготовленный прогон спектакля обеспечат спокойствие в день премьеры.
Иногда страх сцены проявляется в острой форме, но чаще, возникнув однажды, он становится постоянным спутником, усиливаясь с течением времени.Я предполагала, что с ним будет нелегко, учитывая отягчающее обстоятельство в виде алкогольной зависимости, но...
— Не могу... выйти...
Было видно, как его грудная клетка вздымается и опадает в такт судорожному дыханию.
Почти сорвав с себя верхнюю часть костюма, Мольер метался по гримёрке, переворачивая всё вверх дном.
В поисках выпивки он где-то рассёк ладонь, и по пальцам струилась кровь, а взгляд стал абсолютно пустым и безжизненным.
— Без этого я никак... не смогу...
А ведь за всё время репетиций он радовался, что благодаря работе бросил пить.
На случай подобного срыва я предупредила актёров и запретила проносить в театр хоть каплю спиртного.
Поэтому сейчас он лишь устроил в гримёрке погром, но так ничего и не нашёл.
«Дело совсем дрянь».
Я кивком приказала побелевшим от ужаса актёрам выйти.
Все гурьбой повалили в коридор, но Лео остался.
— Я присмотрю. Неизвестно, что он выкинет.
Боится, что он меня и пальцем тронет? Глупости.
Я покачала головой.
— Выйди. Иначе уходи из театра.
Лео пожал плечами и жестом показал, что будет ждать в стороне.
Мол, только позови.
Дождавшись, пока он отступит в конец коридора, я сунула в руки хватающего ртом воздух Мольера бумажный пакет.
Разумеется, он даже не подумал взять его, лишь уставился на меня расфокусированным взглядом.
— Прижми ко рту. Вот так: вдох - выдох, вдох - выдох.
Гипервентиляция.
Симптом, возникающий у людей под воздействием чрезмерной тревоги. Этот остекленевший взгляд и метания, прямое следствие панической атаки.
При худшем развитии могут начаться судороги и онемение конечностей.
Откуда я это знаю?
— Станет легче. Уж я-то видела.
Я не раз наблюдала это со стороны.
У моей мамы случались такие же приступы.
Этот страх появился у неё, когда она вернулась на площадку после родов. Страх перед камерой, рождённый из-за резких изменений веса и тревоги за испорченную фигуру.
— ...Х-хык... Х-хык...
Мольер, до этого сверливший меня взглядом, вдруг резко выхватил пакет и прижал к губам.
Сделав, как я велела, несколько вдохов и выдохов, он замер.
Не знаю, сколько прошло времени.
В какой-то момент его тело обмякло.
В глазах снова появилась искра, а на лицо вернулись краски.
Вот только лопнувшие капилляры в белках глаз никуда не делись.
Я подошла ближе.
— Полегчало?
— ...Откуда вы знаете этот метод? Неужели вы тоже...
— Видела однажды. Похожие симптомы у одного актёра.
И способы борьбы у него были те же.
Пытаясь побороть страх камеры, он искал спасения в алкоголе, сигаретах и женщинах.
— Тот человек... наверняка тоже больше не вышел на сцену. Скорее всего, кончил как неудачник, до конца своих дней ловя насмешки и... проклиная самого себя...
В его прерывающемся голосе слышалось суровое осуждение.
Слова хлестали, словно бич, направленный на самого себя.
«Он уже принял провал как данность».
Он считает, что обязательно провалится на сцене. Окончательно опозорится, и это разрушит всю его жизнь.
Причина проста.
«Потому что без актёрства я ни на что не годен».
Он сам определил свою цену. Либо стать звездой, сияющей на сцене, либо конченым ничтожеством.
Это классическая ловушка, в которую заводят подобные фобии.
Горькая ирония: сцена дарит такое наслаждение, что жизнь без неё становится немыслимой, и от этого сцена начинает внушать ужас.
Говорить такому человеку «всё будет хорошо» или «ты не ошибёшься» - бессмысленно.
Он лишь начнёт грызть себя ещё сильнее, пытаясь оправдать ожидания.
— Для начала: если тяжело, можешь не выходить на сцену.
— ...Что за чушь? Без меня спектакль провалится. Сейчас меня... некому заменить.
Налитые кровью глаза Мольера уставились на меня. Его руки всё ещё дрожали.
Осознавая это, он опустил взгляд на собственные ладони с выражением глубокого презрения.
— Если я загублю эту постановку, вы пропадёте, и другие актёры пропадут. Мы все рухнем на дно. Все будут меня винить... и я снова стану никчёмным...
— ...
— Нет, я упаду даже ниже, чем был раньше...
Оставь его одного - и он будет вести этот внутренний монолог бесконечно.
Стоило привести его в чувство после удушья, как он тут же раскис.
«Монолог затянулся...»
Скучно.
БАХ!
Я пинком опрокинула стул рядом с ним, заставив его замолчать на полуслове.
— Слушай меня. Я создаю этот спектакль. Он не провалится только потому, что один актёр расклеился.
— ...Что за...
— Раз я так решила, значит, так и будет. Думаешь, я не предвидела такую ситуацию?
— ...!
— Если ты не выйдешь на сцену, у меня есть замена. И эта замена...
Я указала пальцем на себя.
— Это я.
— ...Что?
Разумеется, такой исход тоже был частью расчётов.
Ситуация, при которой этот придурок не сможет играть из-за своего страха.
Кого же тогда выставить на сцену?
Лео? Генри? Или вернуться к изначальной версии «Кармен» и поставить Элизу или Ирену?
Ни один из вариантов меня не устраивал.
— Вы же... женщина.
— И что с того?
Я усмехнулась.
— Я буду играть так, как умею. Поднимусь на эту сцену и стану Карлосом. Думаешь, не смогу? Потому что женщина? Из-за такой мелочной пылинки?
Я села на опрокинутый стул и посмотрела на Мольера сверху вниз.
— Не говори ерунды. Я смогу. Я уверена, что создам своего собственного Карлоса. Зрители поначалу немного растеряются, увидев женщину, но вскоре попадут под моё обаяние. Я из тех, кто способна обольстить любого - и мужчину, и женщину. Я такая актриса.
— ...Что за бредовая самоуверенность?
Я склонила голову набок.
— Я похожа на человека, у которого нет права на такую самоуверенность?
Я говорила с абсолютной наглостью.
— А что, если зрители потребуют вернуть деньги, заявив, что не могут смотреть этот дрянной спектакль? Если постановка провалится... тогда...
— Тогда скажу, что в следующий раз сделаю это лучше.
— ...Простите? Что за безответственность...
Мольер нахмурился. А потом, кажется, прозрел.
Он понял, что все мои слова были обращены именно к нему.
Что его игра не рухнет из-за какой-то пылинки.
Что он имеет право быть уверенным в себе.
Что в следующий раз можно всё исправить.
Все эти слова предназначались Мольеру.
«Хотя, если это не подействует, видимо, и правда придётся готовить дублёра».
— Это не безответственность. Потому что в следующий раз я и правда это сделаю. Ведь ты же можешь сыграть хорошо, честно?
— Если я провалюсь сейчас, следующего раза не будет. Ты знаешь, насколько безжалостна сцена...
— А, так ты боишься, что будет, если следующего раза не будет?
Я фыркнула, поднимаясь на ноги.
Схватив Мольера за шкирку, я рывком поставила его на ноги. Обмякший, словно медуза, он был чертовски тяжёлым, но, к счастью, позволил усадить себя перед зеркалом в гримёрке.
— Что значит «что будет»? Ты что, думал, что будешь вечно стоять на сцене? Ты что, бессмертный? Всё конечно. Твоя жизнь сама по себе конечна.
Мольер отвернулся, не желая смотреть на своё отражение в зеркале.
Но я, глядя прямо в его лицо в зеркале, произнесла:
— Если у Мольера Уайта не будет второго шанса, то у Жана Пьера он будет.
— ...
Я тоже люблю театр.
Без театра, без сцены моя жизнь не имела бы смысла.
Для моей биологической матери я была просто внебрачным ребёнком из чеболя, которого удобно продать.
Для отца - бомбой замедленного действия, способной перекрыть ему путь наверх.
Для Сонхёна я была инородным телом.
Жизнь, в которой у меня было всё, но ничего из этого я не могла выбросить по своей воле, это всё было не моё.
И театр был единственным миром, дарившим мне утешение.
Но театр не бесконечен.
Спектакль длится полтора, максимум два часа.
Его нельзя перемотать назад, как фильм. И даже видеозапись никогда не воскресит то самое мгновение, прожитое актёрами и зрителями в едином дыхании.
Поэтому в каком-то смысле он драгоценнее кино.
Ведь красота его именно в конечности.
Актёр может ошибиться, дуэт может звучать не так слаженно, как обычно, — но сделать ничего нельзя. Нельзя выйти на сцену и сказать: «Простите, давайте попробуем ещё раз».
Режиссёр делает сотни расчётов, мечтая об идеальном спектакле, но расчёты - это всего лишь расчёты.
Искусство театра предаёт эти планы, чтобы наконец расцвести по-настоящему.
— Ошибёшься - ничего не поделаешь. Провалишься - так тому и быть. Не думай о том, что нельзя исправить. Ты не бог. Сейчас ты - всего лишь простой Жан Пьер. И до того, как ты ступишь на сцену, единственное, чем тебе стоит заниматься, это не искать бутылку и не кромсать свои руки...
Мольер наконец встретился в зеркале с моим взглядом.
Его налитые кровью глаза осторожно скользнули к собственному лицу.
К лицу, которое он так яростно презирал.
— ...А взять, чёрт возьми, сценарий и прийти в себя.
Лицо Мольера исказила гримаса. Он закрыл лицо ладонями.
Из груди вырвался глубокий вздох.
Я отступила на шаг назад.
И произнесла жёстко:
— Очень надеюсь, что ты закончишь плакать как можно быстрее. До спектакля осталось пять минут.
К счастью, похоже, в дублёре не было нужды.
✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦