Причина, по которой я решила продать Лео Фиера, была вот в чём.
Во-первых, завоевать его расположение теперь попросту невозможно. Он уже понял, что я, зная его истинную сущность, коварно это скрывала и продолжала держать при себе как раба. С этого момента ни одному моему поступку он больше не поверит, это ясно как день. В такой ситуации продолжать твердить, что я на самом деле держала Первого принца при себе из преданности, было бы бессмысленно.
И, самое главное, если он и правда поверит, что я столь лояльна, что тогда? Мой план состоял в том, чтобы понемногу наращивать симпатию Лео, а тем временем крепко поставить на ноги театр и расплатиться с долгами графа. Ровно настолько, чтобы избежать так называемого «смертельного флага».
Но что будет, если я перейду эту грань и Лео втянет меня в свой план мести за прежнего императора? Пусть я и знаю будущее, но этот мир уже искажён моим вселением - существованием Син Гырим, которой не было в оригинале.Возможно, Лео использует меня, а потом бросит.
Мне нужно было отдать Лео ключевые доказательства, получить от него обещание сохранить мне жизнь и выйти из игры.
В итоге я передам его верному вассалу, который о нём позаботится. За это он не тронет меня. А после я смогу спокойно сохранять свой статус где-то на задворках, в роли провинциальной деятельницы искусств, которой нет дела до политических дрязг.
— Вы предложите цену, я получу её как бюджет труппы и с толком потрачу на её нужды. Так что проблем с деньгами, за которые мы сейчас торгуемся, не возникнет вовсе.
— Постойте. Бюджет труппы? - лицо Галлога исказилось. Он спросил с ошарашенным видом:
— То есть вы собираетесь и дальше содержать труппу? Даже после того, как я выплачу за него выкуп?
— А разве… нет?
— Вы действительно хотите, чтобы моя дочь выступала на этой сцене?
Только теперь до меня начало доходить, что творилось в голове у Галлога, пока он шёл сюда. Похоже, он решил, что я зачислила Ирену Бёрбедж в труппу лишь ради показухи. Думал, я взяла её, чтобы надавить на него самого, но увы.
— К моему сожалению, ваша дочь - очень притягательная актриса. А я не беру в свою труппу кого попало.
В ответ Галлог проговорил с таким видом, будто это выше его понимания:
— Актриса? Да она же замкнутый ребёнок. Терпеть не может столпотворения. Она из тех, кто предпочитает тихо сидеть и читать книгу. И кроме того…
«Замкнутая… любит тихо сидеть…» Я отчасти понимала его. Ирена действительно любила сидеть с ясными глазами, наслаждаясь спокойствием. Но стоило музыке зазвучать, как её настроение менялось.
— Появление благородной девицы на подмостках общедоступного театра никоим образом не пойдёт на пользу её будущему.
Галлог смотрел на меня с плохо скрываемым неудовольствием. Он явно метил в меня, сыгравшую в «Ромео и Джульетте». Благодаря тому спектаклю я сумела до какой-то степени погасить яростное пламя общественного негодования в свой адрес, но в глазах аристократии, помешанной на изысканности, стала кем-то вроде публичной девки, запятнавшей дворянскую честь. Среди знати такие постановки, как «Ромео и Джульетта» в общедоступном театре, считались культурой низшего сорта. Именно поэтому Жанна, посмотрев «Принца и нищего», и предложила мне открыть «частный театр». Мол, чтобы зарабатывать на театре, не теряя дворянской чести, нужно ставить спектакли «повышенного класса» и продавать билеты исключительно знати.
«И в Корее, и здесь искусство подразделяют на категории одинаковым образом.».
В Корее тоже вечно пытаются поделить так называемое «чистое искусство» и «коммерческое», считая тех, кто занят в коммерческом, людьми второго сорта. В основе этих попыток лежит элитарное сознание: стремление использовать собственный «утончённый вкус» как социальный водораздел. Мол, «мы», с детства созерцавшие благородное искусство частных театров, и «вы», глядевшие дешёвые низкопробные пьесы в общедоступных театрах. Они считают, что развивать тонкое чувство прекрасного нужно с детства. Чем сложнее и труднее для восприятия произведение искусства, тем выше его ценят как подлинное творение. Элитарная культура, доступная лишь избранным, становится бастионом, защищающим их привилегии.
Что ж, в этом есть и доля правды. С детства путешествуя за границей и знакомясь с оперой, балетом, живописью, скульптурой, я и сама поняла: искусство постигается лишь в определённом контексте. Для понимания классических произведений совершенно необходимо учиться. Если человеку, который отродясь не сталкивался со средневековой Европой, показать картину эпохи Возрождения, он ни за что не поймёт, почему она стала знаменитой. Эстетическое чувство - это ещё и разделяемая эпохой эмоция.
Если произведение, будь то классическое или авангардное, достигает высокого уровня художественного мастерства, оно неизбежно завоевывает популярность у широкой аудитории.
Взять хотя бы «В ожидании Годо» - авангардную пьесу, которая прямо-таки образец элитарного искусства. Её персонажи ждут кого-то по имени Годо, о ком неизвестно ровным счётом ничего. Диалоги в этом абсурдистском духе совершенно не вяжутся друг с другом, реквизита почти нет. Поставь «В ожидании Годо» сегодня строго по тексту Сэмюэля Беккета - зрители, возможно, заснут через пять минут. И, выходя из театра, скажут: «Да… театр - это сложно». Однако в своё время эту пьесу сыграли перед заключёнными одной калифорнийской тюрьмы - людьми, лишёнными всякого культурного образования, и почти все зрители смотрели её со слезами на глазах. Двое, ждущие Годо, который так и не приходит; разговоры, постоянно бьющие мимо; одинокое засохшее дерево… Во всём этом, без сомнения, заключалась сильнейшая эмоция, способная пронять людей, переживших две мировые войны. Авангард той эпохи и был подлинной народностью.
Теперь посмотрим с другой стороны - на «Ромео и Джульетту». Большинство шекспировских пьес - это тексты, написанные профессиональным театралом Уильямом Шекспиром ради заработка. Но именно это желание - заставить зрителя смеяться и плакать, породило бессмертные сонеты, которые теперь потомки тщатся толковать как «высокое искусство», нарекая их нетленной классикой, чуждой продажности современного театра.
Удивительно, как массовость и художественность переплетаются. Массовое искусство становится художественным, когда приобретает изысканную форму. Чистое же искусство обретает массовую популярность, когда находит отклик в сердцах современников. В этот момент рушится преграда между видами искусства, которую так любят возводить.
Я была из тех, кто мог это сделать. В прошлой жизни Син Сонхён постоянно вмешивался, стоило мне лишь чуть развернуться, и всё портил. Но теперь этой помехи не было. Здесь моё искусство стало свободным.
— Как бы то ни было, прошу вас оставить Ирену в покое. Если вы это сделаете, я готов заплатить не пятьдесят, а восемьдесят миллионов дерков, - произнёс Галлог, устремив на меня ледяной взгляд.
Я на мгновение задумалась. Принять ли предложение Галлога прямо сейчас? Чтобы сбыть этого психованного по самой высокой цене. Что ж… вариант был бы недурён, но…
«Это же просто унизительно». Унизительно, когда моё искусство так вот принижают и ставят на этом точку.
Я обратилась к Галлогу, который уже готов был подняться из-за переговорного стола:
— Задержитесь ещё ненадолго.
— Простите?
— Уйти вы всегда успеете. Я предлагаю вам проверить, что собой представляет труппа, в которую вы вложили средства.
Галлог вздрогнул от моих слов. Я же спокойно глядела на него и добавила:
— Потому что порой на сцене можно найти кое-что более ценное, чем жизнь благородной девицы.
Не дожидаясь его ответа, я спустилась из ложи. На сцене по-прежнему шёл прогон. Сейчас звучала ария Микаэля - «Я не боюсь».
В этой арии отразилась душа Микаэля, пришедшего уговорить Ильду, которая влюбилась в Карлоса так сильно, что забыла навещать больную мать. Оригинальная ария была трогательной и светлой, и аранжировка сохранила эту атмосферу. Кроме того, её переложили в тональность, удобную для Бенволио, то есть для Генри.
«Поёт-то он хорошо». На самом деле я включила Генри в основной состав не только ради актёрской игры. Его голос - светлый, почти теноровый, да и способность чисто брать даже довольно трудные ноты… Генри был вполне приличным оперным певцом. А сейчас он ещё и вкладывал в пение всю скорбь от предательства любимой невесты.
Проблема была в другом.
— Генри. Пока что в твоём пении я чувствую только печаль.
Сейчас Генри был попросту пьян собственной грустью и не становился «Микаэлем». Я смотрела на него снизу вверх и говорила. То, что получалось, это было состязание вокалистов, а не тот мьюзикл, которого я добивалась. К тому же именно здесь Микаэль должен был отчаянно убеждать Ильду. Но Ильда, позабыв о Микаэле, тянулась душой к Карлосу, и именно здесь должно было ярко проступить то безумие, что пробудил в ней Карлос.
Если эта сцена удастся, игра остальных актёров плавно, гармонично подведёт к тому самому финальному эпизоду, который я заготовила как кульминацию.
Поэтому я думала, что Генри однажды нужно встряхнуть.Только он, самый опытный и жадный до мастерства актёр в труппе, мог справиться с этой задачей.
С горящими глазами я сказала ему:
— У тебя ведь есть то, что ты готовил. Покажи мне это. Не бойся, что я буду ругать.
Генри на сцене посмотрел на меня. Тот самый парень, что каждое утро приходит на индивидуальные репетиции. Даже сейчас он держал в руках сценарий, истрёпанный и весь в заметках. Это были следы его бесконечных записей и размышлений. Пока другие отдыхали после своих эпизодов, он внимательно следил за прогоном до самого конца. Его мысли были заняты чем-то важным. У него точно должны быть заготовки.
✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦