Когда в ответ девочка обняла своего отца, граф и графиня чуть не прослезились. Они так смотрели на свою дочь, так лучезарно ей улыбались, словно на свете не было ничего более важного и ценного, чем она.

Надиа была настолько потрясена увиденным, что почувствовала, как погружается в депрессию.

Она отчаянно хотела спросить, могут ли они взглянуть на нее так же.

Надиа поколебалась, но все же, собрав всю волю в кулак, подошла к графине.

— Мой маленький ангелочек, хочешь, вместе откроем подарки?

Щеки Надии вспыхнули огнем, хотя она видела, что графиня обращается не к ней. На мгновение она даже замечталась, что будь графиня ее матерью, ангелочком называли бы ее. В душе у Надии буквально зудело желание спросить: «Можно, вы будете моей мамой?».

Всякий раз, когда Надиа тянула свои маленькие ручки к родной матери, та всегда отмахивалась от нее как от назойливой мухи, уставившись глазами, полными безразличия.

Герцогиня Ингрэм старалась не подавать виду, но Надиа чувствовала, что каждый раз, когда мать смотрела на нее, она буквально сдерживала раздражение.

— Чего тебе? — однажды спросила герцогиня.

— Я... Я просто...

Надиа судорожно сжимала пальцы, чувствуя себя напуганной.

Все ее инстинкты подсказывали, что не стоит говорить то, что было у нее на уме. Но когда она после длительной паузы не продолжила говорить, герцогиня потеряла терпение и сказала, шлепнув Надию по руке:

— Перестань меня донимать и просто веди себя прилично! Хватит тратить мое время на бессмысленные заикания.

В ответ она лишь беспомощно кивнула.

В ее разуме укоренилось убеждение, что если она будет хорошей дочерью, то однажды кто-нибудь назовет ее «мой ангел». Это был по-детски наивный оптимистичный настрой, который не давал ей бесповоротно отчаиваться.

Вот так Надиа и привыкла притворяться сильной.

Со временем, скрывать боль и душевные терзания за маской высокомерия вошло у нее в привычку. Когда ты смотришь на человека сверху вниз, кто подумает, что в данный момент ты испытываешь обиду или разочарование?

Создав вокруг себя ауру высокомерия, она держала на расстоянии других людей, никого не подпуская к себе. И неважно, будь то служанки, с которыми она пересекалась ежедневно, члены семьи, с которыми виделась раз через раз, или девочки ее возраста, с которыми она общалась на чаепитиях.

Служанки, окружавшие ее, держали язык за зубами, когда находились в ее присутствии, и всегда были настороже. Другие дети из благородных семей не переставали добиваться расположения Надии. Одни пытались набиваться к ней в друзья, другие знакомились для возможного политического брака по настоянию своих родителей.

Несмотря на их усилия, никому не удалось стать близким доверенным лицом, с которым Надя могла бы поделиться своими сокровенными мыслями, разделить свою боль и поплакать на плече.

И все же, она раздумывала, пытаясь понять, когда все пошло не так?

Могло ли быть все иначе, если бы она плакала до хрипоты, переворачивая своими истериками весь особняк вверх дном? Так или иначе, в данный момент ей не с кем было обсудить эти мысли.

Кому, собственно, она могла довериться? Обсуждать такие вещи как одиночество с горничной или фрейлиной казалось ей неуместным.

Из-за этого барьера она держалась особняком даже среди тех, кто был верен семье Ингрэм. Она бы посчитала большим унижением, если бы каким-либо образом всем стало известно о ее слабости. Для нее было равнозначно смерти, если бы нашелся кто-нибудь, способный пробить ее броню, тщательно скрывавшую множество дыр в ее душе.

Со временем ее детский оптимизм сошел на нет. Продолжая вести себя как сильный, гордый, полный достоинства член семьи Ингрэм, она в один момент пришла к выводу, что уже никто не назовет ее «ангелом» и не обнимет так, как обнимают горячо любимого ребенка.

За своими душевными терзаниями она не замечала течения времени. В очередной день, сидя у окна, вперившись бессмысленным взглядом в ночную темноту, вдруг осознала, что приближается ее семнадцатилетние.

Надиа не могла точно сказать, от чего задрожала: от прохлады, принесенной ветром, или от того, что семнадцать лет прожила сиротой при живых родителях.

* * *

Празднование совершеннолетия Надии было великолепным.

Ее мать, Элоиз, которой, казалось, совершенно нет дела до того, жива ее дочь или нет, вдруг вызвалась быть ее компаньонкой и взяла на себя все приготовления, связанные с ее первым выходом в свет.

Было цинично так думать о своей матери, но все же Надиа считала, что герцогиня делает это из чувства долга. К этому моменту у нее уже не осталось ни капли надежды на то, что Элоиз уделит ей хоть какое-то материнское внимание.