На удачу стучусь в дверь. Кто знает? Вдруг сегодня что‐то изменится.

*Тук‐тук‐тук.*

Ответа нет. Теперь я даже не утруждаю себя тем, чтобы приносить поднос.

"Летт? Пожалуйста, уже почти месяц прошёл. Давай поговорим об этом. Не хочу извиняться через закрытую дверь," — зову я.

За неимением лучшего прижимаюсь лбом к двери. Всё по‐прежнему. Он лежит в кровати и читает. А я стою снаружи. Останься я прежним дикарём, давно бы уже вошёл внутрь наплевав на его желание. Но больше я так не могу. Обременённый этими мыслями и чувствами, я вынужден уважать его внезапное и вполне объяснимое презрение. Поскольку он снова ничем не выдаёт, что передумал и готов впустить меня, я громко вздыхаю, чтобы он точно услышал.

"Вернусь вечером. Пока не впустишь, я не сдамся."

Спускаясь по лестнице, сталкиваюсь с Глиф, несущей поднос. Она смотрит на меня с тревогой, за которую я ей искренне благодарен. В её взгляде читается немой вопрос, поэтому, проходя мимо, я качаю головой.

Сбоку проплывают окна, и в каждом открывается вид на хмурый мир снаружи. Серое небо. Всё как всегда.

Выхожу в холодный ноябрьский полдень. Под босыми ступнями похрустывает трава, ещё не до конца оттаявшая от утреннего инея. Когда я иду через передний двор, мимо пробегают двое ребятишек, укутанных в несколько слоёв пальто и рубашек. Заметив меня, они на миг тормозят и спрашивают, будут ли сегодня вечером страшные истории. Как и вчера, я с глубокой печалью отвечаю, что надвигается непогода, поэтому развести костёр будет слишком трудно. Они разочарованно вздыхают, но перед уходом одна из девочек встаёт на цыпочки и протягивает мне гладкий, отполированный водой камушек. Я с благодарностью принимаю подарок. Затем, помахав на прощание и улыбнувшись, они убегают.

Провожу пальцами по поверхности камня. Холодный, да, но гладкий и приятный на ощупь. Очень надеюсь, что она выловила его не из реки – это могло быть опасно. У нас и так уже трое детей слегли с гриппом, и ещё один заболевший подорвал бы общий настрой.

Убрав камушек в инвентарь, я бреду вокруг дома к саду.

Позволю себе похвастаться – сад уже начинает приобретать форму. Пока не облетела вся листва, я успел привести в порядок несколько живых изгородей, выстричь из них забавных зверюшек, многих из которых дети даже не знают. Рассказывать им про обезьян и птиц стало моим любимым досугом, а в качестве очевидной платы они делились со мной всякими любопытными фактами о фауне Чистилища. Не уверен, что всему из их рассказов можно верить – сильно сомневаюсь, будто детёныши тарантулов рождаются с крыльями, – но слушать их было как минимум весело.

Поскольку Богиня Детей настоятельно требовала, чтобы я высадил цветы к весне, я выделил время и разбил тут и там несколько клумб. Правда, ей пришлось показывать мне, как это делается, ведь в реальной жизни я их никогда не видел. Ну, то есть наверняка видел, но не присматривался достаточно близко, чтобы вникнуть в их устройство.

Клумбы вышли весьма аккуратными. Я посадил тут множество луковиц и семян, и кое‐какие уже пустили ростки. Одни должны расцвести прямо сейчас, зимой, а другие просто затаились в земле и ждут весны. Когда потеплеет, я подсажу ещё несколько видов, которые не переносят зимних холодов. Когда богиня впервые дала мне их, я удивился, что вообще существуют цветы, способные не просто выжить зимой, но и распуститься в мороз.

Присаживаюсь на корточки у клумб. Я разбил их вплотную к стене дома, чтобы дети случайно их не вытоптали. Однажды Фрей нечаянно наступила на грядку, и меня, откровенно говоря, напугало, насколько сильно я из‐за этого расстроился. Если бы она сама не расстроилась ещё сильнее, не уверен, что сумел бы сдержаться и не отчитать её по‐настоящему жёстко.

Беда с этими клумбами – до краёв наполненными мягким, рыхлым суглинком – в том, что селиться здесь нравится не только моим цветам. И мой ежедневный долг – истреблять вредителей и сорняки, покушающиеся на моих подопечных.

Первым делом проверяю ловушку для насекомых. Вообще‐то это просто разрезанный пополам и перевёрнутый синекорень, но со своей задачей он справляется неплохо. Так‐так, посмотрим... Перевернув его, я разглядываю копошащийся на нижней стороне клубок всевозможных букашек.

< ◇ >

<center>Копошун – ур. 1</center>

<center>Копошун – ур. 1</center>

<center>Большезуб – ур. 1</center>

<center>Копошун – ур. 1</center>

<center>Малый Прыгоног – ур. 1</center>

<center>Копошун – ур. 1</center>

<center>Копошун – ур. 1</center>

<center>Пагубник – ур. 1</center>

< ◇ >

В основном копошуны, среди которых затесалось несколько нежелательных пришельцев. Стараясь не задеть полезных копошунов, я выбираю остальных и отправляю в рот. М‐м. Хрустящие.

Положив синекорень на место, перехожу к сорнякам.

По большей части тут лишь всякая мелочь. В одном месте пробился незнакомый росток, но, сверившись с цветочной энциклопедией, которую одолжила мне Богиня Детей, я узнаю высаженные несколько дней назад жёлтые пышные дульбанды. Всходят они очень быстро. На иллюстрациях в книге они похожи на необычайно красивые фейерверки из лепестков. Не терпится увидеть их вживую. Впрочем...

Во всех клумбах пока распустился лишь один вид цветов. Они очень красивые – хаотично разбросанные по всем грядкам, они растут тут и там небольшими пучками чёрных лепестков в красную крапинку. Провожу пальцами по нижней стороне ближайшего бутона. Лепестки гладкие, и от моего прикосновения цветок учтиво кланяется.

"В итоге ты всё‐таки дал им расцвести," — произносит она позади меня.

Поднимать голову ни к чему. Я прекрасно знаю, кто это.

"Дал."

Повторяя мою позу, она садится рядом на корточки и кладёт ладони на колени. Поскольку она справа от меня, я вижу её только правым глазом. Через объектив Саймона она совсем не похожа на богиню. Более того, не знай я правды – и не чуй разлитую вокруг неё цветочную божественность, – принял бы её за одну из местных сирот. Простая потрёпанная одёжка, невинное, неприметное личико.

"Дурная привычка – щадить их только за красоту."

"Знаю," — отвечаю я.

Подхваченный случайным порывом ветра цветок качается и кивает.

Улыбнувшись, богиня протягивает маленькую ладошку и гладит один из бутонов.

"Мужегуб – жестокое название, признаю. А ведь цветок красивый."

"Это его не оправдывает. Мне правда стоит..." — бормочу я.

Коготь зависает над стеблем цветка. Один маленький щелчок – и...

"Стоит. Они отнимают место и питание, которые нужнее остальным. Если их не выполоть, скоро у тебя тут не останется ничего, кроме мужегубов," — говорит она.

Сорвав один цветок, она подносит его к носу, глубоко вдыхает и протягивает мне. Не особо задумываясь, я беру его и тоже нюхаю. Пахнет нормально. Не сильно и не слабо, не плохо и не хорошо... Просто нормально.

"Может, поэтому их и прозвали мужегубами? Потому что они глушат почти всё вокруг?" — задумчиво произносит она.

"Может, и поэтому," — говорю я.

Пока я кручу стебелёк между пальцами, она наклоняется ближе ко мне.

"Почему ты медлишь?"

Вопрос легко можно было бы принять за упрёк, но у меня не получается. Слишком уж простодушное у неё лицо для подобных уловок.

"Не знаю. Может, и правда только потому, что они красивые," — просто отвечаю я.

"Неделю назад, когда они были просто бутонами, красоты в них не было."

Она опускает взгляд на книгу у моих ног.

"Тебе хотелось посмотреть, какими они вырастут? Вредные сорняки редко бывают красивыми, но этот – исключение. Или ты надеялся, что он окажется не так плох, как о нём говорят? Что сумеешь приручить его, пусть это и сорняк?"

"Ага," — безрадостно отзываюсь я.

Склонившись, она выхватывает цветок из моих пальцев. Из всех встреченных мною богов и богинь она – самая непонятная. Возможно, потому что самая младшая. Остальным, похоже, больше нравится отсиживаться у себя на облаках, подальше от всей суеты смертной жизни. А она здесь, внизу, вместе с детьми – по утрам рассказывает им сказки и следит за тем, чтобы каждый созданный без дома и родителей ребёнок обрёл и то и другое в одном из её храмов. Пожалуй, именно этим она и отличается от остальных – тем, как сильно печётся о каждом отдельном ребёнке.

На моих глазах она откусывает цветок и одним махом проглатывает его целиком.

...А может, она просто самая странная.

"Когда ты поговоришь с Леттом?"

Я замираю.

"Это..."

"Только ты способен до него достучаться. Ни меня, ни кого‐либо другого он слушать не станет. Только тебя."

"Вот только ранил его тоже я," — говорю я.

"Да, это правда. И именно поэтому тебе необходимо с ним поговорить. Если он решит, будто даже единственный, которого он любит, способен его предать, то как, по‐твоему, он будет смотреть на весь остальной мир?"

"Уверен, он найдёт кого‐нибудь другого, кому сможет доверять," — бормочу я.

"Ты в этом уверен?"

...На это мне ответить нечего. Не дожидаясь, пока я хотя бы придумаю возможный ответ, она тут же заговаривает снова.

"Сегодня."

"Сегодня?"

Она размашисто кивает.

"Сегодня ты выдернешь все мужегубы. А потом пойдёшь и вправишь Летту мозги."

Я вдавливаю пальцы в землю. Та холодная и мёрзлая.

"Он меня не впустит."

"И что?"

Я резко поворачиваю голову к ней.

"Как это – и что? Я же не могу просто..."

"Придётся," — твёрдо говорит она.

Теперь, глядя прямо на неё, я вижу и второй её облик. Материнский, строгий.

"Твой долг – пренебречь его желаниями, потому что его желания ошибочны и глупы."

А затем она ухмыляется обоими накладывающимися друг на друга лицами сразу.

Я слабо усмехаюсь.

"Многого же ты просишь от того, кто сам сбежал из дома."

"Разве многого?"

Я отворачиваюсь от неё. Руки слегка перепачканы в земле. Ничего необычного.

"Нет. Пожалуй, нет," — говорю я.

Даже в этот тоскливый, серый ноябрьский полдень она сияет ослепительной улыбкой. Мне с ней, конечно, не сравниться, но я пытаюсь улыбнуться в ответ. Моя попытка вызывает у неё смешок.

"Из тебя выйдет хороший бог, Kitty."

От её слов я немного сникаю.

"Ценю твою веру, но не уверен, что согласен. Вся эта история с божественностью... Кажется какой‐то ненастоящей. Я ведь остался прежним собой. Пока что мне, считай, везло – никто, кроме других богов, об этом не знает. Даже не представляю, что бы я делал, начни мне поклоняться. Вот это был бы полный отстой."

Она задумчиво хмыкает.

"Пожалуй, я чувствовала примерно то же самое. Вообще‐то богов и не должно было быть сто, знаешь ли."

"Разве нет?"

"Не‐а! Девяноста девяти вполне хватало. Так советам никогда не грозила ситуация, в которой голоса разделились бы пятьдесят на пятьдесят – как вышло из‐за тебя. До моего вознесения богов несколько тысяч лет оставалось ровно девяносто девять. Все даже успели позабыть, что богом вообще можно стать через вознесение. Но потом появилась я. Это обсуждали ещё со времён истребления, однако до Меня так и не решались довести дело до конца. Мне повезло, что Они открыто поддержали всю эту затею – иначе меня наверняка объявили бы очередным лжебогом. А теперь... У нас появился ты!"

Увидев выражение моего лица, она снова смеётся.

"Звучит как сплошная головная боль."

"На твоём месте я бы не переживала. С Нашей стороны было бы глупо обойтись с тобой неправильно на таком этапе," — говорит она.

От её тона мне становится только тревожнее.

"Спасибо," — буркаю я.

Я перевожу взгляд на распустившиеся вокруг мужегубы.

"Как думаешь, из них выйдет красивый букет?"

"Есть только один способ узнать, правда?"

"Ты права. И правда," — отвечаю я.