Несколько часов спустя, отмыв руки от земли и очистив клумбы от мужегубов, я подхожу к его двери с откровенно огромным букетом вырванных цветов. Глиф немного помогла мне собрать композицию, добавила туда других выполотых сорняков и перевязала всё ленточкой, которую согласилась мне одолжить. По отдельности эти цветы очень красивы, но теперь, когда я держу в руках сразу несколько десятков... Они кажутся какими‐то похоронными. Вот только на похороны принято приносить белые цветы, а эти – чёрные. В красных брызгах. Жутковатые.

Поднимаю руку, чтобы постучать, но замираю. По запаху ясно, что он снова просто сидит в кровати и читает. Предупреждать о своём приходе незачем – я ведь войду, даже если он не ответит.

Глубоко вдыхаю.

...Нет, даже если я пренебрегу его нежеланием меня видеть, хотя бы из уважения предупрежу заранее. Стараясь сохранять спокойствие, стучусь в дверь и острее, чем когда‐либо, ощущаю мёртвый, неподвижный орган в груди. Как вообще понять, нервничаю ли я, если сердце молчит?

Из‐за двери не доносится ни звука. Не обращая на это внимания, крепче сжимаю букет, тяну дверь на себя и переступаю порог.

Сидя на кровати с книгой в руках, Летт таращится на меня так, словно я шагнул к нему из другого измерения. Глаза у него налиты кровью, а брови странно изломаны – раньше я у него такого не замечал, и это неприятно напоминает мне то, каким стал Moleman в первые недели своего мэрства. Увидев это выражение, я на миг каменею на месте с цветами в руке перед распахнутой дверью. Пожалуй, уйти ещё не поздно. Но его лицо...

Нет. Уйти я не могу.

Шагнув внутрь, с тихим щелчком прикрываю за собой дверь. Так, куда бы пристроить цветы... Ага, вот туда. На тумбу. Да, тут они будут смотреться славно.

"Позже принесу тебе под них вазу," — говорю я ему.

Разумеется, он ничего не отвечает. Именно этого я и боялся. Повернувшись обратно к нему, стараюсь не вспоминать Симела. Сейчас они кажутся до жути похожими. Оба безмолвные и безучастные.

"Прости, что вот так вламываюсь. Просто... Мне нужно было с тобой поговорить."

Впрочем, что‐то в моих собственных словах режет слух.

"Нет, не так."

Верно. Лучше не повторять ту же ошибку, пока извиняешься за неё.

"Богиня Детей сказала, что я обязан с тобой поговорить. Поэтому я здесь."

Он даже бровью не ведёт. Тяжёлый выйдет разговор, да?

Горько усмехнувшись про себя, я скольжу по полу и усаживаюсь рядом с его кроватью. Что ж, он хотя бы на меня смотрит. А, нет, постойте‐ка, снова уткнулся в книгу.

"Что читаешь?" — спрашиваю я вслух.

Присматриваюсь к обложке... О, это одна из книг про драконов.

"Тебе ведь и правда нравятся драконы, да? В детстве я тоже их обожал. Забавно, что у нас обоих есть само понятие драконов, учитывая, насколько разные у нас планеты. Вот только на Земле драконов не существует, и люди в них не превращаются. А если бы превращались..."

В голове тут же всплывает картина того, как огромный дракон проламывает крышу школы, изрыгая во все стороны огонь и серу, и я снова невольно прыскаю.

"Ух. Вот это был бы кошмар."

Задумчиво хмыкаю себе под нос.

"С другой стороны, будь оно и впрямь так... Чёрт, как же я мечтал бы стать драконом. Ещё вчера тебя чурались на групповых проектах и последним выбирали в футбольную команду, а потом бац – крылья, хвост, клыки и пламя! Никакой больше домашки, никаких вечно пилящих родителей. Только ты и бескрайнее небо. Было бы круто."

Летт чуть смягчается. Жёсткость в его взгляде исчезает, и пусть он по‐прежнему не смотрит в мою сторону, я прекрасно вижу, что и книгу он уже не читает. Ну и цундере.

"Славная фантазия, спору нет. Для меня. Но не для моей школы. Сейчас‐то я, конечно, отношусь к подобным вещам спокойнее, но если бы в четырнадцать лет я вдруг вымахал огромным и покрылся чешуёй... Школа сгорела бы дотла! Нет, даже хуже. Понимаешь, тогда я был очень злопамятным пареньком. Одной школы мне бы точно не хватило. Это, конечно, чистые домыслы, но готов поспорить, одной школой дело бы не ограничилось. Вжух – и прощай весь город!"

Он едва заметно приподнимает уголок губ в крошечной полуулыбке. От этого мне одновременно становится и легче, и не по себе.

"Интересно, сирот в мире после такого стало бы больше или меньше?" — бормочу я.

Он тут же мрачнеет – улыбка исчезает быстрее прихлопнутой мухи.

"Люди очень обособлены. То есть если ты убьёшь целую семью, то не останется никого, кто стал бы по ним скорбеть, а значит – и никого, кто стал бы тебя винить. Словно ты и вовсе ни в чём не виноват. Да и вообще, ты ведь просто защищал собственную жизнь," — говорю я.

Складываю руки вместе. Постукиваю когтями друг о друга – они тихо щёлкают. Клац‐клац, клац‐клац.

"Но всегда останется хоть кто‐то, кто возложит вину на тебя. Я нажил немало врагов. Могущественных врагов, которые не успокоятся, пока я не сдохну, хотя я вообще сомневаюсь, что всё ещё способен умереть. И они скоро это поймут. Когда меня повесят, сожгут, утопят и четвертуют, до них дойдёт, что этого никогда не хватит. И тогда меня перестанут убивать."

Я намеренно делаю глубокий вдох и заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза.

"Вместо этого меня попытаются заставить страдать. Ещё одна вещь, на которую моё тело почти не способно. Но только не разум."

Он сжимает книгу так сильно, что страницы начинают мяться в его мелко дрожащих пальцах.

"Я уже на многое не способен, но я не разучился дорожить близкими. Ты мне дорог, Летт. И Райс мне дорога. Даже Холли, Глиф и тётушка Гирдл входят в их число. Они мне очень дороги. Когда мои враги начнут искать способ причинить мне боль, первым делом они возьмутся за тех, кто мне ближе всех. Прежде всего – за Райс. Но она взрослая. Она уже пожертвовала собственной безопасностью, чтобы остаться со мной, и прекрасно понимает, чем всё это может однажды закончиться. А ты не понимаешь. Твоя главная ошибка насчёт меня в том, что ты считаешь меня хорошим человеком."

Он резко дёргается, поворачивает голову ко мне и смотрит широко распахнутыми, влажными от слёз глазами.

Я мягко улыбаюсь.

"Ты хоть представляешь, что я натворил, чтобы нажить себе таких врагов? Через какой ад я их провёл?"

По его глазам всё видно без слов. Для него я хороший человек просто потому, что оказался рядом, когда был ему нужен. Он любит меня, а значит – я хороший. Раз уж я заслужил его любовь, то ничем не смогу заслужить его равнодушие. Даже сейчас его гнев бьёт из кроваво‐красного родника любви.

"Я побоялся сказать тебе в лицо, что ты не сможешь пойти с нами, потому что не хотел, чтобы ты узнал, чем именно я заслужил их ненависть. Даже сейчас я боюсь, что ты станешь смотреть на меня иначе, когда узнаешь, что я натворил. Словно в глубине души я считаю, будто не заслуживаю твоей любви. Но думать так – значит оскорблять тебя. И моя трусость тоже тебя оскорбила. Очень жестоко оскорбила."

Не пойму, то ли он вот‐вот расплачется, то ли рассмеётся. И то и другое было бы вполне заслуженно.

...Какое же гнилое слово. Заслуживать. Будто кто‐то на свете заслуживает хоть что‐то из того, что имеет, – будь то одежда на плечах или чужое уважение. Я опускаю взгляд на ноги Летта. Неподвижные.

Никто никогда не получает по заслугам. И всё же я бы не назвал это несправедливостью. Мы ведь получаем и куда больше того, чего заслуживаем. В конечном счёте, пожалуй, никакие заслуги вообще не влияют на то, что нам достаётся, а что – нет. Остаётся лишь довольствоваться теми картами, которые сдала судьба. Сбросить или поднять ставку – решать только нам.

Протянув руку, я беру его за ладонь.

"Прости меня. Мне правда очень жаль. Порой я пытаюсь внушить себе, будто раскаиваюсь перед всеми, кому причинил зло, но это не так. Если я ничего не чувствовал, когда ломал им жизни, то и сейчас почти ничего не чувствую. Но с тобой всё иначе. За то, как я поступил с тобой... Прости меня. Было малодушно с моей стороны не сказать тебе всё лично и переложить это грязное дело на женщину, которую я знал без году неделю. Я даже не решаюсь назвать это ошибкой – вряд ли для тебя это выглядело просто ошибкой. Да и разве одних извинений тут хватит? На твоём месте мне бы не хватило. Нет, по правде говоря, ты наверняка почувствуешь себя по‐настоящему отомщённым, только если... Если я..."

Я мнусь и не решаюсь произнести это вслух. Проклятье. Неужели я настолько труслив? До такой степени, что даже не в силах выговорить единственную фразу, способную исправить мою вину?

...Нет, куда важнее другое – а правильно ли это вообще будет? О да, я пытался убедить Летта остаться, но потом он дулся целый месяц подряд, и я сдался! Отличная выйдет основа для совместного путешествия, ничего не скажешь.

Я жалею не о том, что отказал ему, а о том, как именно это сделал. Я по‐прежнему считаю, что он просто не способен осознать, какому риску себя подвергнет, если отправится со мной. Расскажи я ему всю историю своей жизни от начала и до конца, он всё равно смотрел бы на неё сквозь розовые очки. Всё равно оправдывал бы любой мой поступок необходимостью.

Я не хочу, чтобы он погиб. Даже если мой отказ причиняет ему боль. Даже если...

Я крепко сжимаю его маленькую ладошку.

"Прости. Прости," — жалко повторяю я.

Не только за свою трусость, но и за то, что обманом заставил его полюбить меня.

Через мгновение он отнимает руку и отворачивается к окну. На улице пошёл снег. Мелкие снежинки медленно, неуклюже кружатся в воздухе, точно разлетевшиеся пушинки одуванчика.

"Мне пора, мне надо..."

Я утираю нос. В это время года бутоны совсем нежные. Слишком много снега они не выдержат. Специально ради этого случая я припас в инвентаре охапку сена – укрыть клумбы, защитить их от снега, согреть.

"Мне нужно идти," — скулю я.

Он даже не смотрит в мою сторону.

В голове вспыхивает воспоминание. Перед глазами встаёт Moleman, лежащий в постели – бесформенный обрубок с головой. Он тоже не желал со мной разговаривать. И Симел, лежащий на своей койке, с чистыми и перебинтованными, но всё равно безнадёжно изувеченными ступнями и глазами чернее чернильниц. А теперь и Летт, лежащий в кровати с костлявыми, узловатыми ногами. Ни один из них не хотел со мной говорить. Ни один не хотел, чтобы я приходил. А я всё равно приходил. Всё равно держал их за руки, разговаривал с ними и ухаживал за ними, потому что ценил их жизни выше их счастья.

Эгоистично ли было с моей стороны заставлять их жить? Неужели даже сейчас они живут только ради меня?

Неужели я просто боюсь, что если они умрут, то на свете не останется никого, кто принимал бы мою любовь?

Внезапно испугавшись, я поднимаюсь на ноги и слегка покачиваюсь. Пытаюсь выдавить хоть какое‐нибудь прощание, но вместо этого раз за разом выговариваю совсем другое.

"Прости. Прости. Прости."

Твержу это снова и снова, словно слово вдруг подействует, если повторить его достаточное количество раз, – вот только оно не действует. Будто оно и впрямь что‐то значит.

Но это просто слово, а я – просто я.

Так и не найдя в себе сил попрощаться или хотя бы бросить простое «до скорого», я спотыкаясь выскакиваю за дверь и захлопываю её за спиной.

И пусть мне кажется, будто весь мир вокруг вот‐вот рухнет внутрь себя под визг труб и свист кос, срезающих головы точно виноградные гроздья, сердце в груди хранит вечное безмолвие – мёртвое, как выкидыш, безучастное ко всем бурям мечущегося разума. Даже лёгкие не желают оказать мне любезность и придать чувствам телесную форму. Стоит двери закрыться, оставляя меня одного в пустом коридоре, как я перестаю дышать. Пока мне не нужно говорить вслух, дышать ни к чему.‐

Мне отказано даже в облегчении захлёбываться воздухом и слышать, как сердце колотится быстрее, чем у загнанного зайца. Мёртвое тело не способно выразить смятение разума, поэтому разум быстро подстраивается под него, и, повинуясь сигналам плоти, я успокаиваюсь. Тело не расстроено – значит, и в голове штиль.

Я спокоен, и меня от этого тошнит. Я отчаянно пытаюсь удержать в себе ужас происходящего, парализующие воспоминания о Moleman и Симеле, нечеловеческую природу собственного тела и её страшные, чудовищные последствия, но... Всё это утекает сквозь пальцы, точно песок.

Я не расстроен. Мне даже не грустно. Я не способен заставить себя огорчиться даже из‐за чистого облегчения, которое накатывает на меня теперь, когда всё позади и можно больше об этом не переживать.

Я сделал всё, что мог, и ненавижу то, что отделался лишь этим. А ещё сильнее ненавижу собственное довольство тем, что высказался. Ведь это значит, что всё, что случится дальше, – уже не на моей совести.

...До чего же гнилой образ мыслей.