Твёрдую землю под босыми ступнями вскоре сменяет мягкая, вязкая жижа. Впрочем, я её совсем не ощущаю: ноги просто проваливаются сквозь месиво и ступают прямо по камню под ним.

Да как это вообще устроено? Каким законам оно подчиняется? В голове не укладывается.

Добравшись до дракона, я оборачиваюсь и вижу, что остальные за мной так и не двинулись. Но меня это ничуть не тревожит. Глубоко в бессердечной груди зреет спокойная уверенность: так тому и быть. Какое‐то новорождённое начало во мне, которого ещё час назад и в помине не было, тихонько нашёптывает, что сейчас мне понадобятся вовсе не они. Совсем не они. Они ведь не надеются, что затея выгорит. По‐настоящему не надеются.

А я надеюсь. Правда надеюсь. Стоя здесь лицом к лицу с четырёхкрылым драконом, прозванным Пестицидом за бойню, едва не погубившую целый мир, я ощущаю лишь тихую, ровно пульсирующую надежду.

Надеюсь, всё пройдёт гладко. А не то я слегка расстроюсь, — думаю я про себя.

Внутренний голос уводит меня от головы дракона к его груди. Путь неблизкий: одна только шея тянется добрую сотню метров, а каждое крыло раза в два... нет, втрое длиннее. По сравнению с ним Госс был просто цыплёнком, а тут передо мной взрослый петух. Вытянув руку, я провожу ладонью по драконьей шкуре. Прикосновения я не чувствую, и пальцы тонут прямо в плоти, но мне всё равно приятно.

Вскоре я дохожу до грудной клетки. Здесь звенящая во мне надежда отзывается гулким эхом. Грудь у ящера размером с целый дом. Каким же тогда должно быть сердце? Разумеется, оно давно не бьётся. Четырёхкрылым драконам внутренние органы ни к чему, и со временем те попросту отмирают. Но само сердце всё ещё там, внутри. Я это точно знаю.

Да, точно так же знаю, что именно туда мне и нужно. Прямиком внутрь.

Я упираюсь ладонями в шкуру на груди дракона: наощупь ничего не чувствуется, но я вижу, как руки легко, точно ножи в воду, уходят в плоть.

"Зачем Ты это делаешь?"

Оборачиваться к ней ни к чему.

"Вы ведь сами сказали. что ему больно. разве нет?"

"Говорила, но одной этой причины маловато. Боль ни с кого вины не снимает," — признаёт богиня.

"Знаю."

"Тогда зачем?"

Я задумчиво хмыкаю.

"Кажется, так будет правильно, что ли? Честно говоря, я и сам толком не уверен. Прикончить его на месте и покончить со всей этой историей было бы куда проще."

"Понятно. Но прежде чем Ты отправишься туда, Тебе необходимо кое‐что знать," — говорит она.

Я киваю ей, предлагая продолжать.

"Сейчас Твоя душа хоть и цельна, но ещё совсем слаба. Словно новорождённый младенец, она может легко погибнуть. Если Ты шагнёшь внутрь, Твоя душа обнажится. Ничто её не защитит. Да, его душа тоже будет обнажена, вот только ему терять уже нечего. Ты же рискуешь потерять всё. Ты уверен, что хочешь поступить именно так? Рискнуть божественной душой и самой жизнью ради существа, которое без тени сомнения отвергнет Твои мольбы?"

"Ага, сейчас мне ничего другого и не хочется," — отвечаю я ей.

Несколько мгновений я ощущаю на себе её пристальный, задумчивый взгляд.

"Я молюсь. чтобы Ты вернулся целым и невредимым. Мой друг."

"Я тоже," — говорю я.

А затем ныряю с головой в грудь дракона, и всё вокруг тонет во тьме.

Темнота. Беспросветный мрак. Вечные сумерки. Шершавый камень под босыми ступнями. Кругом одна чернота.

"Здесь тебя держали," — бормочу я.

И тут же сам себе удивляюсь: откуда я это знаю и куда вдруг подевалось странное звучание моего голоса?

Тьма ползёт и извивается. Сухая чешуя шуршит по прокопчённому камню.

"Нет," — хрипит из темноты голос.

Я поворачиваюсь на звук и вижу, как мрак раздвигается, ширится – узкий серп луны наливается до полнолуния, и вот уже на меня смотрят глаза.

"Здесь я родился," — шипит он.

"И то верно," — говорю я.

Тьма расступается, разевает пасть и сменяется белизной – вечной, всепоглощающей, слепящей и неправильной. Пол под ногами напоминает гладкий белый мрамор, а белые колонны уходят высоко‐высоко, в бесконечное белое небо.‐

Голос звучит глухо и утробно.

"А вот здесь родился уже ты."

Пол под ногами забрызган кровью. Шлёп – и пятно расползается, будто кто‐то невидимый размазывает его всё дальше и дальше, всё шире и выше, до самого верха колонн, докуда только удаётся дотянуться.

"Вечно с этим было столько мороки," — говорю я.

"И до самого верха ты достать так и не сумел."

"Нет."

"И до неба тоже."

"Небо в красный не выкрасишь," — отвечаю я ему.

Из тени за колонной скалится тьма.

"А вот ты – можешь."

Теперь мы высоко вверху. Ветер ревёт в ушах, но даже ему не заглушить бушующее внизу пламя. Далеко под нами до самого горизонта расстилается объятый пожарами мир. Я различаю три города и по меньшей мере два десятка деревень, и над каждым поселением роятся драконы, точно плодовые мушки вокруг гнилых бананов. Даже леса занимаются огнём, изрыгая в вышину густые чёрные клубы дыма и пепла – всё выше, выше и выше. Небеса задыхаются от смерти. Сотни драконов, а прямо подо мной летит самый огромный из них, увенчанный короной из пяти рогов; его раскатистый, утробный хохот гремит так, что слышно на всех четырёх морях.

"Слушайте все, слушайте! Крики, вырванные из их груди! Голодное пламя, жрущее без устали! А небо..." — хохочет он.

Я поднимаю взгляд. Небо рушится вниз, окрашивая затянутую дымом и пропахшую мертвечиной высь в яркий, кроваво‐красный цвет.

"Оно красное," — говорю я.

"Да, мой Бог! Но выкрасил я его не ради тебя – никто из богов, кроме неё, не достоин подобной хвалы. Какая же удача, что меня почтил визитом бог, отвергающий собственную божественность! Уж не затем ли ты явился, чтобы я тебя сожрал? Нет‐нет, знаю, что не затем. Ирония тебе не по вкусу, хотя к мелким отродьям ты по‐прежнему неравнодушен. О, как же ты скучаешь по их вкусу! Ничто ведь с ним не сравнится, правда? И всё‐таки жареными ты ел их лишь однажды. Ах, как же безжалостно ты сам себя истязаешь!"‐‐‐

"В этом плане мы с тобой, пожалуй, очень похожи, Гарри."

Гарат Пестицид глухо рокочет горлом – не то смеётся, не то рычит.

"И правда похожи, Ло. Как же мне жаль ваш род, лишённый высшего спасения, какое даруют крылья."

"Рад бы ответить тем же, но к тебе я жалости не питаю."

"Знаю."

Широким взмахом Гарат сбрасывает меня со спины, однако я прекрасно знаю, что бояться мне нечего. В то же мгновение мы снова оказываемся в чёрной комнате; от его исполинской туши опять остаётся лишь пара глаз, только теперь они совсем маленькие и висят на уровне моей груди.

"Даже теперь, зная, что они со мной сотворили, ты меня не пожалеешь."

"Не пожалею."

Комнату заполняет сиплое дребезжание, в котором я лишь с трудом узнаю смех. С тем же успехом это мог бы шипеть выходящий газ.

"Пройти четыре очищения и всё равно остаться грешным – вот мой величайший изъян. И всё же своей Богине я служил верой и правдой. Я очищал мир так же, как Она очищала меня, а когда Она встала против меня, я позволил обратить себя не в пепел, но в ещё более грозное оружие в Её руках. В огненный меч, призванный избавить мир от жестокого, мелочного рода гоблинов."

"Знаю. Как ты знаешь меня, так и я знаю тебя," — говорю я.

"Да, наши души слились воедино. Твоя белая бесконечность, моё чёрное заточение. Наши красные, огненные почести. В твоей груди такое же мёртвое сердце, как и в моей."

Тьма со змеиным шелестом подползает ближе.

"О, какую же жизнь ты прожил! Какая глубина любви – и какая утрата всего до капли. Обретение и потеря в бесконечном, безжалостном круговороте. И всё‐таки ты приходишь сюда и снова требуешь обретения."

"Требую."

Вокруг моей ноги обвивается что‐то холодное и гладкое. Однако страха нет. Ни малейшего. Ведь хоть мы и ведём эту беседу, нам обоим заранее известно, чем всё в итоге кончится.

"Попроси он тебя, ты бы положил конец всему миру. Именно это я и сделал."

"А он поступил в точности так, как ты и добивался."

Картина вокруг снова меняется. Городские улицы кишат народом. Мимо пробегают дети. Торговцы наперебой расхваливают товар, шипят и фыркают дрейки, нищие и обездоленные выпрашивают монеты.

Наверху, словно невесомое пёрышко, беззаботно сидит на крышах домов Гарат. Не знай я всем своим существом, что это место ближе ко сну, чем к реальности, такое зрелище наверняка показалось бы мне странным и откровенно комичным. Но вместо этого я поворачиваю голову вслед двум пробегающим мимо детям в одних лохмотьях – у одного волосы черны как сажа, у другого льняные, почти золотые. Вслед за ними вскоре выскакивают двое мужчин и на бегу кричат, требуя вернуть украденное.

Я наблюдаю за этой сценой и совсем легко роняю.

"Вот"

"Ещё один повод тебя пожалеть. Окружённый королевской роскошью, но лишённый самой простой любви. И правда, из тебя вышел бы могучий дракон."

Декорации вновь сменяются. Теперь вокруг расстилается поле боя. Пыль и пепел сгущаются в непроглядную пелену, сквозь которую проступают лишь силуэты сцепившихся в бою гоблинов и драконов да редкие всполохи слепящего пламени.

"Дом," — говорю я.

Я произношу это не потому, что узнаю место, а потому, что просто чувствую это.

"Вон там. А теперь смотри," — выдыхает Гарат.

Я смотрю. С высоты пикирует переливающийся золотом и синевой дракон; широко раскинув крылья, он гасит скорость у самой земли и выплёскивает из пасти струю столь плотного, раскалённого добела пламени, что солдаты заживо сплавляются с собственной бронёй. Затем, изящный, точно прибывшая на бал дама, дракон приземляется и одним движением головы стряхивает налипшую копоть.

"Он был изумительным драконом," — замечаю я.

"Вернейший из братьев. Пожелай я только, и Ферруем не раздумывая шагнул бы на верную смерть."

"Какая жалость."

"И всё же, когда настал конец..."

Картина снова меняется. Грязное месиво под ногами уступает место выжженным пескам, а багровое небо заливает пронзительная синева. По ту сторону дюн выстроилось войско во главе с великаном, который заметно превосходит размерами большинство драконов; рядом с ним высятся ещё несколько ящеров, и один из них переливается золотом и лазурью.

"На мою смерть он со мной не пошёл."

Видение двоится, накладываясь само на себя. Сквозь синеву неба неестественной рябью проступает серость: густые тучи то возникают из ниоткуда, то пропадают вновь вместе с толстым слоем жирной сажи поверх песчаных дюн. А затем из‐за барханов, между нами и застывшим впереди войском, показывается гоблин – он бредёт, спотыкаясь и увязая в глубокой копоти. Но прежде чем он успевает упасть, его подхватывает сотканный из чистого белого сияния силуэт.

"Я отказался дать ему умереть," — отмечаю я.

"И это твоя самая жестокая черта. Даже мне ты отказываешь в смерти. Любые муки стоит терпеть, если они несут выживание. Такова твоя трусость," — соглашается Гарат.

"Достойно восхищения, что ты вопреки всему решился выйти против Ферруема."

"Ты восхищаешься глупцом," — рычит Гарат.

"Нет. Но мог бы."

"Да. И именно ради этого ты сюда и явился. Будь я чуть более жесток, я бы рассмеялся тебе в лицо. Впрочем, дело ведь вовсе не в наивности, верно?"

"Нет, не в ней."

"Жаль. С наивностью иметь дело куда проще. Таких глупцов можно убивать без всяких колебаний. С тобой же придётся поступить иначе."

Он опускает голову, и та без труда заслоняет собой солнце. Он впивается в меня горящими красными глазами, а я встречаю его взгляд с лёгким любопытством – и только.

"Что ж, Ло. Ты увидел моё сердце, а я показал тебе свою жизнь. Осталось ли в тебе милосердие?"

Я склоняю голову набок.

"Ты ведь тоже увидел моё. Разве не справедливо и мне задать тебе тот же вопрос?"

Он кривит губы в жуткой змеиной усмешке.

"Так и есть. Всё как ты и говоришь – пёс должен признать в хозяине хозяина."

"Хозяин из меня, прямо скажем, так себе."

"А из меня никудышный питомец. И всё же мы здесь."

Я усмехаюсь.

"Значит, это всё‐таки правда? Если заглянуть в сердце любого и увидеть его истинную суть, оттуда в ответ непременно посмотрит друг."

"Так и есть. Пожалей меня, и я пожалею тебя. Доверься мне, и я доверюсь тебе. Полюби меня, и я приму тысячу смертей во имя твоё."

Он придвигает морду ближе, и я опускаю ладонь ему на нос.

"Будь моим, и я стану твоим."

"Ладно. Тогда давай вместе надеяться, что всё получится," — говорю я.

Я провожу когтем вдоль его носа, словно вспарываю тесный костюм, и швы сами собой расходятся в стороны. Пересохшая, лишённая перьев тускло‐чёрная чешуя расступается, а из‐под неё пробивается свежий птенцовый пух – белее снега, белее лилий, белее того солнечного зайчика, что ещё долго пляшет перед глазами, если слишком долго смотреть на солнце.