— Похоже на места, где мы жили, да?

От его слов, словно прочитавших её мысли, Ханна, чувствуя, как внутри всё переворачивается, посмотрела на Йена. Его изящные черты, залитые лунным светом, холодно поблёскивали. Ханна, поплотнее закутываясь в сползавший плед, заговорила:

— Я как раз об этом подумала, когда мы въезжали в город. На улицах и дети бегают.

— Наверное, в прятки играют в руинах. Как мы когда-то.

Йен коротко рассмеялся. Одно слово «прятки» оживило прошлое.

— Сейчас подумаешь — до абсурда опасно было. Впрочем, никто из детей, кажется, и не погиб под обломками.

— Наверное, это инстинкт. Как животные, которые, чувствуя стихийное бедствие, убегают, — мы ведь тоже там родились и выросли, так что, наверное, чувствовали потоки.

— Может быть, — Йен снова улыбнулся.

Она молча смотрела на эту улыбку. Во время первой операции они гуляли с Йеном по пляжу и разговаривали, но сейчас всё было иначе. Тогда они, словно в игре «найди отличия», отчаянно пытались вписать её в недостающие фрагменты, а сейчас перед ней был уже идеально сложенный пазл. И они, словно вспоминая, как его собирали, вели идеально подходящий разговор.

— А, помнишь барабан из консервных банок? Как только съедали паёк, тут же делали из банок барабаны и стучали по ним, а потом нас ругали за шум.

— Конечно, помню. У них у всех был разный звук, в зависимости от размера, и даже у помятых он был особенный, было весело. Но там был один парень, который и правда хорошо играл. Сейчас думаю, он был настоящим музыкальным талантом.

— Ха-ха, ты даже имени его не помнишь.

Тихо посмеявшись, Йен вдруг повернулся к ней. В этот момент она поняла, почему он всё время смотрел на улицу. Он не хотел, чтобы она видела тьму в его глазах.

— Ханна, тебе было тяжело одной? — спросил он, словно между прочим. Когда их взгляды встречались, им обоим легко читалось одиночество друг друга. Словно стоишь на широком заснеженном плато — холодно, и в то же время — словно вы вместе опустили колени в ванну, полную льда, — горячо.

Это настоящий Йен. От этой внезапной, до абсурда сильной уверенности её тело обмякло, а на душе стало спокойно. Словно она вернулась в родной дом, к которому привыкла за всю жизнь, — возникло чувство, что она понимает всё, к чему прикасаются её пальцы. Прежде чем мозг успел подвести под это какую-то логику, её губы приоткрылись.

— Да.

— ...

— Сначала хотела умереть следом.

— ...

— Смерть, которая раньше казалась хоть немного пугающей, больше не страшила. Было очевидно, что мы снова встретимся, — неважно, с научной или религиозной точки зрения, — так что я даже ждала этого.

— ...

— Но все вокруг твердили, что я должна жить. Что в такие моменты нужно сосредоточиться на работе и двигаться вперёд. Что ты ждёшь меня в раю, и мы встретимся позже.

Тогдашний начальник специально не давал ей времени, загружая её всеми возможными миссиями. Заставлял её сосредоточиться, загонял её до такой степени, что она падала от усталости.

— Я так жила, а потом, когда твоё тело начало... гнить, я отказалась от него и начала кремацию в воде [1]. Глядя на это зрелище через стекло, я видела, что́ получается в итоге, и мне не было отвратительно, хотя должно было.

[1] 물 화장 (муль хваджан): дословно «водная кремация». Имеется в виду щелочной гидролиз (ресомация) — процесс утилизации тел, при котором используется не огонь, а вода, высокая температура, давление и щёлочь.

Меня должно было тошнить, а я просто думала: «А, это, наверное, бедренная кость». Такая белая.

Она никогда никому об этом не рассказывала. Йен слушал её, не дрогнув и бровью. Эта сцена, где она рассказывает ему о его собственной смерти, казалась сном.

— А потом мой взгляд упал на подоконник. На том подоконнике кверху лапками лежало мёртвое насекомое. Не знаю, когда оно умерло, но это был чёрный трупик, на который никто не обращал внимания. Странно, но мой взгляд то и дело притягивался к этому отвратительному трупу. Все, кто там стоял, сдерживали слёзы, но никто не плакал по этому насекомому.

— ...

— Я подумала, какая разница между ним и человеком, раз они оба одинаково мертвы и находятся в одном пространстве, — и в тот момент я вдруг поняла, что всё это не имеет никакого смысла. С тех пор как ты ушёл, я всё время задавалась вопросом, куда же уходит душа, сможем ли мы встретиться после смерти, но в тот момент... я пожалела, что хотя бы раз не сказала тебе «люблю» накануне.

Она говорила ровно, но в этот момент почувствовала, как в глазах становится горячо. Картинка расплылась, а затем снова стала чёткой.

— Нужно было проводить больше времени вместе, пока ты был жив. Больше говорить. Не раздражаться и не злиться, когда ты беспокоился, а благодарить. Лучше бы я была... сильнее.

— Ханна, ты не виновата.

Слёзы потекли по лицу. Внутри всё переворачивалось. Это было не просто образное выражение — ей действительно казалось, что, если кто-то сейчас толкнёт её в спину, её стошнит. Последние несколько лет она скучала по Йену так, что хотелось умереть. Она готова была принести в жертву что угодно, лишь бы вернуть своего единственного возлюбленного.

И вот теперь, когда она чувствовала, что он вернулся, её кожу обжигала радость и восторг, словно кипяток, но сердце, наоборот, охладевало, падая в пропасть, и покрывалось льдом. Она чувствовала, как в ней навсегда отмирает какая-то часть, и от этого было так больно, словно она вот-вот разобьётся.

— Мне было очень тяжело. До самого последнего времени. Мне было больно, пока я не встретила Джакара на твоей могиле в третью годовщину.

Наконец, Йен, наклонившись, притянул её к себе. Знакомое тепло, когда их сердца соприкоснулись. В объятиях мужчины их дыхание и пульс постепенно сливались воедино, и она вспомнила тот последний день, когда отчаянно обнимала Йена. Она обнимала и плакала, пока мёртвое тело не остыло, и холод не пробрал её до костей. «Не оставляй меня одну в темноте», «Без тебя жизнь не имеет смысла», — она поняла, что ни достижения, ни успех, ни амбиции не имели никакого значения, лишь когда потеряла самое важное.

Она хотела так много ему сказать, если бы они снова встретились, — хватило бы на целую книгу. Но за эти несколько лет всё это утекло сквозь пальцы. От этой мысли было так больно, что нечем было дышать. Словно с неё содрали всю штукатурку, и остался лишь плач.

Почему, я ведь так его любила, почему же сейчас я не могу сказать то, что должна? Клятва, которую мы дали друг другу на всю жизнь, — неужели наши чувства были лишь на столько? Она всегда была с Йеном на одной волне, и поэтому, встретив его сейчас, так отчётливо увидела, что они стоят на разных берегах.

Любовь проходит. То, во что человек отчаянно не хочет верить. Верить, что любовь лишь к одному человеку — настоящая, что она — единственная. Но в жизни нельзя быть уверенным ни в чём. Мы постоянно меняемся.

— Прости, прости, что я так поздно пришёл. Любовь моя.

И всё же Йен шептал ей на ухо извинения, словно это он был виноват. Нежно гладил её по голове, словно он — человек, который мог бы не умереть, но умер, словно то, что он оставил её одну, было дурным поступком, непростительным грехом, — и говорил слова, которых она больше не говорила. Он поглаживал её лопатки, успокаивая, а затем, крепко обняв, глубоко уткнулся лицом в её шею.

— Я тебя никому не отдам.

В голосе мужчины, обращённом только к ней, слышались глубоко запрятанные изъян и тревога. Когда-то она любила в нём эту черту.

──── ∗ ⋅◈⋅ ∗ ────

Когда он понял, что вернулся, ему было мучительно больно заглядывать в эти смутно смешавшиеся воспоминания. Ему не нужны были воспоминания Тридцать первого мира.

Потому что это не его мир. Хотя, конечно, благодаря им и тому, что он впитывал в себя жизнь, Йен примерно понимал, что произошло за это время.

Там он, похоже, умер. С тех пор, как случилась Бездна, прошло три года. Для него это было вчерашним днём, а для всех остальных — лишь прошлым.

И всё же Ханна, появившись перед ним, обняла его. Он цеплялся только за это воспоминание. Он жалел и снова и снова прокручивал в голове тот момент в коридоре мотеля, когда не смог обнять её в ответ и сказать, что тоже скучал. Он всё время ждал её. И вот, наконец, он встретил Ханну, а рядом с ней стоял его друг, по которому он скучал больше всего и о чьих новостях хотел узнать, спустившись в Бездну.

— Ханна всё так же спит, крепко вцепившись в одеяло? — спросил он первым, пока они ждали Ханну перед тренировкой. Джакар, до этого осматривавший машину, на мгновение замер, но ничего не ответил. Наконец, закрыв водительскую дверь, он, проверяя оружие, сказал:

— Насчёт привычек во сне не знаю, но у неё были кошмары, из-за которых она не могла уснуть. Ей, не переставая, снилось, как она упускает руку своего мёртвого жениха.

— ...

— Если я во что-то и верю, так это в то, что мёртвые — мертвы.

Его друг, которого он так давно не видел, не изменился. Всё та же жестокая и в то же время равнодушная аура притягивала людей. Он смотрел прямо, взглядом, полным такой выдержки, что его невозможно было ненавидеть. Как и сейчас.

— Сомерсет, в этой игре ты с самого начала был мне не соперник.