Глава 99 

Сквозь сомкнутые веки медленно просачивался солнечный свет – мягкий, как весенний одуванчик. 

Посреди сада, наполненного тонким ароматом колышущихся синих гортензий, она сидела, прислонившись к толстому стволу дерева, и просто держала глаза закрытыми. 

Айста и правда была прекрасным местом. 

Белоснежный дворец не выглядел зданием, к которому потом просто «приложили» сад, как это обычно бывает. 

Скорее наоборот, казалось, будто его построили так, чтобы он естественно вписался в окружающий лес и в эти волны гортензий, качающихся на ветру. 

И именно эта естественность делала его по-настоящему особенным. 

До прибытия гостей из других стран ещё оставался примерно день. 

Так что, раз уж впереди образовалось это странное пустое время, Евгения решила просто провести его здесь – одна, утонув в цветущем саду. 

По дороге сюда весь мир понемногу окрашивался в бесцветную зиму. А здесь воздух всё ещё был тёплым, а трава – зелёной. 

Когда они проезжали через уже обнажившийся зимний лес, девушка ещё сомневалась: неужели в Айсте и правда всё ещё цветут гортензии, если вокруг уже такая пора? 

Но чем дальше ехали, тем чудеснее становилась дорога. 

Сначала по сторонам вспыхнула осенняя листва. 

Потом её яркость начала бледнеть, и вместо неё показались густые зелёные деревья. 

А вскоре перед глазами и вовсе возникла Айста – целиком утопающая в сочной, летней зелени. 

И под этим зелёным пологом, в полном цвету, сиял сад с синими гортензиями, будто сюда взяли и перенесли кусочек самого лета. 

Это было невероятно красиво. 

Даже сейчас с другой стороны, ближе к самому дворцу, ещё слышались звонкие детские голоса. 

Дети, обрадованные этому внезапному «позднему лету», бегали по саду и хохотали так, что их смех расходился по воздуху эхом. 

И это эхо, как ни странно, впервые за долгое время успокаивало её голову. 

Когда я в последний раз чувствовала такой покой?.. 

Раз уж всё так сложилось… может, стоит позволить себе ещё чуть-чуть расслабиться? 

Вокруг всё равно никого не было. 

И Евгения просто плюхнулась на спину прямо среди гортензий. 

На лицо тут же обрушился поток солнечного света, и пришлось закрыть глаза крепче… но это было приятно. 

От травы и цветов сразу поднялся густой, свежий аромат, и она сама не заметила, как с губ сорвался тихий смешок. 

А потом… на её лицо вдруг легла тень. 

– Ох. Простите. Я вовсе не хотел закрывать вам солнце. Просто так обрадовался, увидев вас, что сам не заметил, как подошёл. Надеюсь, я не помешал? 

Голос звучал с улыбкой. Волосы, блестящие на солнце, были золотыми. 

Он стоял над девушкой, и из-за этого она не видела зелёных глаз, но была уверена, что сейчас они весело сияли. 

Хотя ещё секунду назад Евгения точно знала, что рядом никого нет. 

Она не почувствовала его приближения. 

От этого слегка растерялась и уже хотела быстро подняться, но вдруг подумала – ну и что. 

В конце концов, день хороший. 

Разве не бывает такого? 

К тому же… 

Его Величество Фредерик уже давным-давно видел меня в самых разных состояниях. 

Так что она просто осталась лежать, лениво улыбнулась в его сторону, туда, где солнце мешало рассмотреть выражение лица. 

И в тот же миг…ей на щёку упала капля. 

Девушка машинально подняла взгляд на Фредерика, но, разумеется, от того, что посмотрела, его выражение не стало вдруг яснее. 

Евгения чуть наклонила голову. 

– Ваше Величество? 

Он немного помолчал. 

Нет… для «немного» – слишком долго. 

А потом тихо спросил: 

– …Можно я лягу рядом? Сегодня очень… хорошая погода. 

– А? Конечно. 

Он опустился рядом и тоже улёгся на траву. 

Следов влаги на его лице уже не было видно, но… 

– Наверное, на траве с утра ещё осталась роса. Возьмите мой платок. 

Его рука, дрожавшая сильнее, чем следовало, протянула девушке носовой платок. 

Трава под ними была совершенно сухой. 

И он, и Евгения прекрасно понимали, что это никакая не роса. 

Вот ведь человек… такой ненужно добрый и такой до смешного слезливый. 

Но вместо того чтобы воспользоваться платком, она просто сжала его в ладони. 

Почему? 

Если честно… она сама не знала. 

Просто почему-то совсем не хотелось стирать ту единственную каплю. 

Евгения ещё не понимала, что именно делает с ней эта маленькая, едва заметная слеза, почему она так тяжело и громко ударяет в сердце. 

Они долго молчали. 

Просто смотрели вверх – на солнечные пятна, повисшие между листьями. 

Это был красивый вид. 

Тепло рядом казалось Евгении даже мягче солнца. 

И сама тишина была удивительно спокойной. 

И в этой тишине девушка почему-то думала о конце. 

О том месте, где, пока весь мир мчится в замерзающую зиму, всё ещё остаётся кусочек лета. 

Пожалуй… не найти места лучше, чтобы поставить точку в этом долгом пути. 

Но… если закончить всё рядом с тобой теперь уже кажется мне слишком жестоким, то что мне делать с этим осознанием? 

Будто услышав её безмолвный вопрос, Фредерик медленно протянул руку и осторожно накрыл руку, лежащую на траве. 

Он даже не решился взяться за неё по-настоящему. 

Большая ладонь просто зависла над тыльной стороной её руки. 

И эта неестественная холодность, при том, что они лежали под солнцем, почему-то, наоборот, отдалась жаром. 

И именно поэтому… Евгения уже не смогла, как раньше, сделать вид, что ничего не замечает, и холодно оттолкнуть его. 

Если бы меня спросили, исчезло ли у меня желание однажды просто оставить эту испорченную жизнь и уйти, я бы всё равно ответила – нет. 

Но даже так… 

Она больше не могла делать вид, что не видит руку этого упрямого мужчины, который первым её протянул и при этом до последнего оставался настолько безнадёжно неловким, что не решался даже по-настоящему взять её за руку. 

Когда Евгения не отстранилась, его дрожащая ладонь осторожно, очень медленно сжала один-единственный палец. 

Не всю руку. 

Даже не ладонь. 

Не переплела пальцы. 

Только указательный. 

И даже это – с такой осторожностью, что становилось почти нелепо. 

И тогда у неё собой вырвалось: 

– Почему только теперь… вот так?.. 

И вдруг Евгении захотелось плакать. 

Почему ты сейчас так со мной? 

Почему именно теперь? 

Почему ты стал таким добрым ко мне только сейчас? 

Это были ужасно нелепые мысли. 

Головой она всё понимала. Ведь встретила Фредерика только после приезда в столицу. 

Так что само «только теперь» к нему попросту неприменимо. 

Из всех безумных вещей, что случились со мной, не было ни одной, которая произошла бы по его вине. 

И всё же сердце, как всегда, решило двигаться в сторону, совершенно не совпадающую с разумом. 

Раз она в итоге всё-таки заплакала. 

– Л-леди…! 

Похоже, её слова его испугали. 

Он резко приподнялся, помог Евгении сесть и делал это так осторожно, что от этой мягкости стало только хуже. 

А слёзы, будто решив отыграться за всё, хлынули ещё сильнее. 

– Вам больно? Я что-то сделал не так?.. 

– Почему вы только теперь так добры ко мне?.. 

Никуда не направленный упрёк всё-таки вырвался наружу. 

С того дня, как умерли мои родители, я ни разу не плакала вот так. 

А теперь слёзы текли так, словно решили смыть всё, что я копила всё это время. 

– И в итоге… только я одна выгляжу жалко… правда же… 

Это было до невозможности некрасиво. 

Так рыдать, потеряв над собой власть, члену Королевской семьи не пристало. 

Евгения яростно тёрла глаза, пытаясь остановиться, но… 

– Тише, вы себе больно сделаете. 

Император мягко отвёл её руку и тем самым платком осторожно промокнул веки. 

Но стоило ему стереть одну слезу, как на её месте тут же появлялась следующая, и платок быстро промок насквозь. 

– Во всём виноват я. Так что… хотя бы в знак извинения… позвольте мне хоть ненадолго… дать вам своё плечо. 

Сил отстраниться было более чем достаточно. 

Но… 

Рука, которая тянула её к себе, была мягкой. 

Объятие, которое собирало её слёзы – широким. 

И то, как он медленно, неловко гладил по плечу, было тёплым. 

Евгения впервые позволила чувствам взять верх и, забыв о всяком достоинстве, расплакалась, как ребёнок. 

Потому что всё на свете почему-то стало слишком печальным. 

Солнце было слишком хорошим. 

Смех детей – слишком дорогим. 

Сладкий аромат гортензий в этом невозможном лете – слишком прекрасным. 

Зелень вокруг – слишком красивой. 

Мужчина рядом улыбался слишком мягко и слишком зря. 

А главное… сейчас его плечо под её щекой тоже постепенно намокало. 

Этот прекрасный день, пришедший слишком поздно, был невыносимо печальным. 

Потому что прекрасное прекрасно именно тем, что не может длиться вечно.