Глава 98 

В карете, направлявшейся к летнему дворцу, стояла тишина. 

Слышались только приглушённые удары копыт снаружи, весело отбивавшие ритм по дороге. 

Наверное, всё потому, что Принц и Принцесса, которые обычно без умолку щебетали всю дорогу, на этот раз перебрались в другую карету позади – сказали, что хотят поиграть с остальными детьми. 

А может, тишина казалась особенно густой ещё и потому, что Его Величество Фредерик как раз вышел из кареты – вроде бы и детей проводить, и заодно посмотреть, как движется весь кортеж. 

Но… 

Девушка лишь слегка перевела взгляд и проверила сидящего напротив. Как и ожидалось – один горячий взгляд, намертво прилипший к её лицу. 

Прошло уже три часа с тех пор, как они выехали из столицы. И всё это время Кеннет ни разу не отвёл глаз. 

При этом он так и не сказал, почему смотрит. 

Евгения изо всех сил делала вид, что не замечает, но ощущение было такое, будто он сейчас прожжёт щеку насквозь. 

Похоже… всё-таки понял. 

И как-то слишком быстро. 

Я правда не думала, что до этого можно так легко додуматься. 

Наверное, я была слишком беспечной. 

Для него же самого было бы куда лучше, если бы он так и не догадался до конца. 

Девушка закатила глаза и нарочно уставилась в окно. 

Поднимать со дна памяти то, что давно утонуло − это, конечно, его выбор. 

Но я уже давно решила: о прошлом я буду молчать. 

– …Принцесса. – Голос Кеннета был хриплым. 

Ну конечно. За три часа он ведь ни слова не сказал. 

– Я… Я во всём виноват. 

Девушка тихо вздохнула и повернулась к нему. 

Лицо у него было белое, как мел, а слова он выдавливал так, будто стискивал их зубами. 

– Это правда… то, что вы сказали. Я и правда повёл себя трусливо. Я… самонадеянно решил всё за вас и упустил шанс уберечь вас от несчастья. Всё это… моя… 

– Значит, ты до сих пор не отказался от этой мысли, Кеннет. Ты признаёшь, что ошибся, когда тогда самовольно всё решил, и при этом даже сейчас не понимаешь, что снова пытаешься судить за меня? 

– Принцесса… 

– Да, шанс уберечь меня от несчастья? Но ведь это был мой шанс, который я сама упустила, а не твой. Тогда я выбрала то, что сочла самым разумным. Это было только моё решение. Мой выбор. Я могла уйти оттуда раньше и всё равно пять лет терпела, потому что решила, что положение Великой Герцогини может однажды принести пользу. И в одном случае, и в другом всё случилось из-за моих решений. Так скажи мне, где именно тут было место, в котором ты мог бы изменить мою жизнь? 

– Но если бы я тогда честно сказал вам о своих чувствах… 

– Это бессмысленное допущение. Мы уже живём в настоящем, так какой смысл гадать, что было бы, измени мы одну-единственную вещь в прошлом? Что изменится, если ты назовёшь моё несчастье своей виной? Ты хочешь, чтобы я тебя осудила? 

– …Лучше бы вы и правда осудили. Почему вы не сердитесь? Я позволил вам услышать такое жалкое признание, а потом трусливо сбежал. Я посмел лишить вас возможности сделать выбор самой, прошу, накажите меня. Я преступник, который только смутил ваше сердце и не смог взять ни за что ответственность. 

Девушка молча смотрела на Кеннета. 

Он никогда не казался мне таким маленьким. 

Но сейчас было то, что нужно было сказать непременно. 

Евгения заставила себя не смотреть в его глаза, слишком влажные, словно он вот-вот расплачется, 

и заговорила: 

– Значит, ты хочешь использовать меня хотя бы как средство для собственного утешения. 

– Это не… 

– И что я получу, если сейчас начну злиться? Только снова растревожу то, что уже улеглось, и просто зря вымотаюсь. Если ты не можешь себя простить – найди другой способ. Не такой примитивный, как просить меня выплеснуть на тебя свой гнев, чтобы потом назвать это искуплением. Даже если я сейчас рассержусь, это не станет для тебя отпущением грехов. Ты всё равно остался тем же, кем был тогда. Всё так же пытаешься подменить собой мой выбор. Всё так же судишь о моих чувствах вместо меня. Вот поэтому я и не хотела об этом говорить. Потому что ты начнёшь бессмысленно терзать себя… и всё равно останешься тем же самым Кеннетом, что и раньше. 

Он молчал, не в силах подобрать слов, и только смотрел на неё. 

А она сказала уже совсем прямо: 

– Если ты тогда выбрал убежать, то я, зная всё, выбрала не останавливать тебя. Мы оба сделали свой выбор. И оба понесли его последствия. Этого достаточно. Так что тебе не за что себя терзать. 

– Разве… разве такое возможно? Не как для Принцессы… а просто как для человека… разве вы действительно можете считать это нормальным?.. 

Даже когда по его щеке всё-таки скатилась слеза, Евгения осталась холодной. 

Так и должно было быть. 

– Забавно слышать такое от тебя, Кеннет. От человека, который говорит это мне – той, кто всю жизнь привыкла мыслить как член Королевской семьи. 

– Принцесса, вы ведь понимаете, что я не это имел в виду. Из-за меня вам пришлось пережить слишком многое, чего вы не должны были переживать. Как… как вы можете говорить, что это только ваша ответственность? 

– Это место не из тех, к которым можно относиться легко. И оно не должно быть лёгким. Само допущение «не как Принцесса, а как женщина, как человек» уже неверно. Если бы я не была Принцессой, то в том возрасте, когда мне искали лучший политический брак, я бы, вероятно, сидела и заполняла бумаги в академию. 

И вот в такие моменты особенно ясно чувствуешь: как бы сильно ты ни дорожил кем-то, другой человек всё равно остаётся другим. 

Это расстояние – вроде бы едва заметное, но иногда оно оказывается огромным. 

Вот и всё, Кеннет. 

На этом – всё. 

Он никогда по-настоящему не умел принимать тот факт, что между мной и ним неизбежно существует дистанция. 

Поэтому раз за разом забывал: наши основы, наши критерии выбора не могут быть одинаковыми. 

Так пусть хотя бы этот разговор поможет ему хоть немного привести в порядок свои чувства ко мне. 

Принцесса остановила карету, легко вскочила на коня и поехала дальше верхом. 

Она всё ещё чувствовала на спине его жгучий взгляд, но так и не обернулась. 

Потому что мало что бывает глупее, чем, уже отправившись в путь, оглядываться назад. 

*** 

– Хии-юу… 

В карете тяжёлым облаком повис чей-то очень милый, но совершенно отчаявшийся вздох. 

– Сегодня она тоже выглядела такой грустной, да…? 

– Ага. Раньше у неё глаза блестели, как звёзды. А теперь уже нет… 

Дети один за другим снова протянули: 

– Хии-юу… 

И воздух в карете сразу стал унылым. 

Внутри тесно сидели шестеро детей. 

Рядом с поникшими Принцессой Флорой и Принцем Фрицем так же уныло болтали ногами Шон и ещё трое малышей из особняка. 

Но то, что они дети, не значило, будто они ничего не понимают. 

Особенно дети из дома, которые проводили с Евгенией больше всего времени. 

Они уже не раз замечали её пустой, ускользающий взгляд. 

Когда дети подбегали к ней, она, конечно, сразу улыбалась – почти автоматически. 

Но если губы улыбались, это ещё не значило, что глаза наполнялись светом. 

И дети из особняка, а особенно Шон, слишком хорошо знали такие глаза. 

Он уже видел их раньше. 

На рынке рабов. 

За решёткой. 

Это были глаза человека, который уже всё отпустил. 

За окном Евгения ехала верхом. 

Её развевающиеся на ветру сиреневые волосы, лёгкость, с которой она управлялась с лошадью, прямая, благородная осанка – всё это было настолько красиво, что детям становилось только ещё тоскливее. 

Она и правда была как картина. 

То есть – почти неживая. 

– Это шанс. Мы едем в красивое место… Если хотя бы в этот раз мы будем всё время рядом с леди и постараемся поднять ей настроение, может быть, она снова улыбнётся такими глазами, которые блестят… Если мы покажем ей, что в мире ещё осталось столько всего красивого и замечательного… тогда… тогда… 

Дети в этой карете были ещё совсем маленькими. 

Но даже они уже понимали: если эта пустота в девушке не исчезнет, случится что-то плохое. 

На лицах одно за другим появилось решительное выражение. 

– Ваше Высочество, Ваше Высочество, а в саду можно будет рвать цветы? 

– Угу! Конечно можно! 

– Говорят, когда тебе дарят цветы, настроение становится лучше. Я соберу самые красивые и подарю их леди. 

– Я тоже! Я тоже! 

– А я найду милого кролика и принесу его леди! 

– Ух ты, здорово! Я тоже с тобой пойду! 

Так в карете постепенно разрастались планы, чуть-чуть нелепые, совсем детские, но тёплые до невозможности. 

И в этот момент ветер наконец донёс до них аромат голубых гортензий.