Глава 91 

**** 

В тот вечер дождь лил как из ведра. 

И Фредерику, как обычно, оставалось лишь проводить время так, как и подобало забытому Принцу из задних покоев. 

Он уже устроился у окна, откуда хорошо было видно стену дождя снаружи, и только собирался раскрыть книгу… 

БАМ-БАМ-БАМ. 

Сквозь шум ливня донёсся яростный стук в дверь. 

Фредерик вздрогнул, сам бросился открывать… и увидел зрелище, которое, наверное, не смог бы забыть до самой смерти. 

– Фредерик… я… мне бы… немного… 

– Мария?! 

Единственный его в жизни человек, которого он мог назвать другом, стояла на пороге в ужасном виде. 

Промокшая до нитки, без зонта. 

Волосы спутаны так, будто их кто-то рвал руками. 

Лицо в ссадинах. 

Губы разбиты. 

А платье… 

Платье было почти превращено в лохмотья. 

И всё в крови. 

Фредерик, дрожа от ярости, поддержал Марию и ввёл её внутрь. 

Что с ней произошло, было слишком очевидно. Ужасающе очевидно. 

Ещё несколько дней назад она говорила, что уезжает в помолвочное путешествие со своим возлюбленным. И причина, по которой теперь она явилась в таком виде…не нуждалась в объяснениях. 

В ту ночь всё, что Фредерик смог для неё сделать, – это подтащить кресло к камину и вложить ей в руки чашку крепкого горячего какао, пока она сидела, будто лишившись души. 

Сил у забытого Принца из задних покоев не хватало ни на то, чтобы выяснить, кто именно с ней это сделал, ни на то, чтобы как следует наказать виновного. 

Но хотя бы спрятать её в своём дворце, куда чужие глаза почти не заглядывали, он мог. 

И уже это было счастьем. 

Он ни о чём её не расспрашивал. 

Было бы хорошо, если бы рядом оказалась её мать, бывшая кормилица. Но ту давно изгнали далеко отсюда. И потому Фредерик просто молча оставался рядом. 

Казалось, от этого тихого, ненавязчивого присутствия Марии понемногу становилось легче… 

Но однажды утром, едва попробовав ложку говяжьего рагу, поданного на завтрак, она вдруг зажала рот рукой и согнулась от тошноты. 

Испугавшись не на шутку, Фредерик сам вывел её из дворца и отвёл к врачу, который лечил простолюдинов. 

Звать дворцового лекаря было слишком опасно. Это только усложнило бы всё ещё сильнее. 

И результат оказался именно таким, какого он боялся. Мария была беременна. И не одним ребёнком. 

Двойней. 

Фредерик онемел. 

А Мария, захлёбываясь слезами, проговорила: 

– Это… от Наследного Принца… 

– …Что? 

– Дети… Их… отец… 

Она дрожала от отчаяния и ярости, называя отцом своих детей того самого безумца, который убил её жениха и осквернил её. 

И тогда Фредерик сказал: 

– Нет, Мария. Слушай меня внимательно. Отец твоих детей – не этот проклятый ублюдок. Их отец – я. Поняла? 

Это решение перевернуло всю его жизнь. 

В тот день, когда новость о беременности Марии дошла бы до дворца Наследного Принца, она и дети были бы мертвы. В такой ситуации это было лучшим, что он мог сделать. 

В тот самый миг, когда Мария назвала существ в своём животе детьми, Фредерик понял: она ни за что не сможет от них отказаться. 

Сам он никогда не собирался жениться. 

Он не хотел втягивать кого-то в ту шаткую, опасную жизнь, в которой сам едва удерживался. 

Но сейчас Мария находилась в куда большей опасности, чем он сам. 

И у него ещё был шанс её спасти. 

Когда дети родятся, скрывать всё станет почти невозможно. 

Даже дворец Принца не был полностью свободен от слежки. 

Рано или поздно слух бы просочился наружу, и тогда со стороны Наследного Принца непременно попытались бы убить Марию, чтобы заставить её замолчать. 

Но если он женится на ней… 

Если признает детей своими… тогда, пусть даже это будет лишь хрупкой видимостью, у всех появится шанс выжить. 

В конце концов, он тоже принадлежал к Императорскому роду. 

Даже если дети будут на кого-то похожи, всегда найдётся оправдание. 

Мария поначалу отказывалась, терзаемая чувством вины. Но Фредерик уговаривал её день за днём. 

И спустя две недели они тихо обвенчались. 

Без гостей. Без подарков. Только священник и брачные клятвы. Через девять месяцев Мария благополучно родила двоих детей. 

Но остаться рядом с ними ей было суждено совсем недолго. Даже двух лет не прошло. 

Примерно через год после родов она начала чахнуть, а потом уже так и не смогла подняться с постели. 

Фредерик, убитый горем, думал, что причиной стали те страшные раны, которые так и остались в её сердце, и постоянный страх, в котором ей приходилось жить. 

Позже выяснится, что это было не так. 

Но тогда, стоя рядом при её последнем вздохе, он, обливаясь горячими слезами, поклялся: эти двое детей отныне и навсегда будут его родными детьми. 

Что бы ни случилось, он защитит их до конца и вырастит в любви. Будет любить и за себя, и за неё. 

Так сильно, чтобы хватило за двоих. Обязательно. До самого конца. 

Как бы ни металась человеческая душа, как бы ни торопилась, времени до этого нет никакого дела. 

Оно течёт, как море, не останавливаясь даже в бурю. 

Как дерево, которое, несмотря на ливень и ветер, всё равно выпускает новые побеги. 

Никакая отчаянная молитва не может остановить время. 

*** 

День маскарада. 

Особняк на холме уже дрожал от весёлой музыки. 

Хотя начало приёма было назначено на восемь вечера, первые гости начали прибывать ещё с семи, и один за другим не могли скрыть восхищения, глядя на маски, скрывавшие лица остальных. 

Да, список приглашённых с самого начала был очень ограниченным и тщательно отобранным, 

но даже так гостей было заметно больше тридцати. 

И всё же среди них не нашлось ни одной одинаковой маски. 

– Боже мой, я слышала, что леди в последнее время очень занята, а она и в таком положении обо всём так подумала! 

– И посмотрите, как идеально они подходят к нарядам! 

Говорят, на маскараде все всё равно узнают друг друга, даже под масками. 

Но маска всегда делает людей чуть смелее. 

Если ты не Королевских или Императорских кровей, Королём или Принцессой нарядиться нельзя. 

Зато всё остальное – пожалуйста. 

И в эту ночь, ночь маскарада, возможно было почти всё. 

Изящная дама, обычно лениво обмахивавшаяся веером, сегодня обернулась цыганкой и с живостью пустилась в танец. 

Степенный господин, важно опиравшийся на трость, превратился в пирата и хохотал во всё горло. 

А юный дворянин, который в обычные дни был ужасно застенчив и прятал это за мнимой молчаливостью, сегодня, с помощью маски, бегал по залу шутом, стараясь развеселить дам. 

И к тому же особняк на холме, о котором до сих пор только ходили слухи, оказался даже прекраснее, чем можно было представить. 

Стены зала, за исключением двенадцати террасных дверей, были целиком отделаны зеркалами. 

Их обрамляли мраморные колонны и арки. 

С каждой колонны до середины спадали аккуратные бархатные драпировки тёплого красного цвета, а на них золотом попеременно вышивали герб Империи и герб Карии. 

Чтобы мраморные арки и верхушки колонн не выглядели слишком сухо, их изящно оплетали золотые лозы плюща, вырезанные с такой тщательностью, что на них можно было различить даже прожилки листьев. 

Вместе с идеально отполированными зеркалами всё это заставляло сам зал сиять. 

Под ногами мягко блестели мраморные плиты цвета кофе латте, ослепительно ловившие свет хрустальных люстр. 

Стоило кому-то пройти − раздавался чистый, ясный звук шагов. 

Иногда из приоткрытых террасных дверей тянуло мягким ароматом хризантем, принесённым вечерним ветерком, а уже прибывший оркестр играл сладкую серенаду. 

А к этому добавлялись щедро подаваемые портвейн и шампанское, крошечные десерты и закуски, которые легко было съесть в маске одним укусом… 

Настоящий небесный приём. 

И вот наступал момент, которого все ждали больше всего. 

Как только огромные часы в зале пробили ровно восемь, распахнулись большие двери, ведущие на второй этаж особняка. 

И наконец появилась Евгения. 

Плотная чёрная кружевная маска-коломбина изящно подчёркивала её бледное лицо. А ниже… 

На её худом теле был не бальный наряд, а чёрный мундир, темнее самой полуночи. 

С плеч спадал огненно-красный плащ, прикреплённый под золотыми эполетами с кистями. 

Золотой аксельбант резко выделялся на чёрной ткани мундира, придавая образу ещё больше силы. 

Под тщательно застёгнутым воротником в самом центре сиял шейный орден в виде восьмиконечной звезды с гербом Карии. 

Через плечо шёл тёмно-красный кожаный перевязь-балдрик, и на ней был меч. 

При виде Евгении в этом облике зал словно накрыла волна. 

Повисла полная тишина. 

Но сильнее всего взгляд притягивало другое. 

На её голове, гордо и без всяких колебаний, покоилась корона.